Уж она бы не преминула выведать о том, что говорят в семье Олениных, будь на месте Анны!
— Хотела бы я знать, сколь долго угодно вашему брату, моя дорогая, быть благодетелем? И для чего? Чтобы в очередной раз стать предметом насмешек всего уезда, когда mademoiselle станет madam princesse? Или madam Polonaise? [579] Она в который раз попользует вашего брата, помяните мое слово, так и будет! Как это мило со стороны вашего брата предоставить ей кров и прочие блага! O, c’est une bonne farce! [580] Пойти в церковь под венец из-под крова прежнего жениха! Какова! А быть может, он втайне все еще питает надежду на переменчивость mademoiselle Шепелевой в выборе, на то, чтобы ее благосклонность снова обратилась на его персону?
— Вы сегодня удивительно красноречивы, мадам, — заметил Андрей будто бы безразлично, но по его голосу Алевтина Афанасьевна поняла, что попала в цель — задела его за живое.
С трудом удержалась, чтобы не улыбнуться торжествующе. Злость и ревность способны многое разрушить, она знала, как никто иной, насколько острое это оружие.
— Смею ли я надеяться, что ваше здравие идет на лад? — казалось бы, невинный вопрос сына к матери, но даже лакеи отчего-то резко выпрямили спины, старались стать невидимыми в этот момент, когда несмотря на солнечные лучи, согревающие комнаты, воздух заледенел. — Раз вы столь многословны ныне.
— Это неслыханно! Это переходит все мыслимые границы, разве можно не понимать того? Что за бесстыдство? — Алевтина Афанасьевна не желала уступать, убежденная в своей правоте, будто не слышала его.
— Мадам Крапицкой следовало бы последить за своей nièce [581]. Мало того, что живет девицей в одном доме с дитем, прижитым невесть кем…
— C’est neveu [582], смею вам напомнить, — сухо заметил Андрей, и Алевтина Афанасьевна с готовностью кивнула, по-прежнему не глядя на сына, словно разговаривала сама с собой.
— Neveu… знаем мы таких сродственников! Уж кому ли знать, как не нашей семье, о тех!
— Madam! — в этот раз Андрей резко поднялся из-за стола, перепугав резкостью своего движения лакея, прибирающего его посуду на поднос.
— Sois poli si vous n'es pas joli! [583]
Но Алевтину Афанасьевну разве можно было напугать холодным и сухим тоном? Она уже привыкла слышать точно такой же за долгие годы своего брака, встречать такой же предостерегающий взгляд, когда она пыталась изо всех сил хотя бы в разговорах принизить ту, о которой даже думать без гнева и ревности не могла.
