Мало ли ему тревог ныне!
— Приедешь в Москву — напиши тут же, всенепременно, слышишь? — наставляла Марья Афанасьевна. — И к сердцу близко не принимай, коли maman так и не переменилась к тебе. Прости ей ее ошибки эти, как Господь простит. Пройдет пора, и забудется обида. Она же мать!
— Все ведаю, ma tantine, — коротко отвечал Андрей. Ему, одетому в шинель, уже стало жарко и в передней, в которую вышли, простившись в гостиной малой, но отнять от себя рук Марьи Афанасьевны он не смел. — Все ведаю, не тревожьтесь, ненадобно сердце свое травить.
— Ах, Андрюша, как я буду без тебя! — она снова погладила его гладко выбритые щеки. — До конца отпуска-то заедешь к старухе? Перед тем, как в полк вернуться-то.
— Отпуск выходит в августе, — напомнил ей Андрей. — Приеду на все лето к вам в Святогорское, обещаю.
— Дай-то Бог, дай-то Бог, — прошептала Марья Афанасьевна, а потом опять расцеловала Андрея в щеки и лоб, перекрестила резкими движениями. — Ну, все, mon cher, езжай с Богом, а то я вовек тебя не отпущу от себя! Bon voyage, Andre, bon voyage! [107] Все ангелы да прибудут с тобой, Божья милость с тобой, mon cher!
Андрей кивком попрощался с тетушкой, такой же легкий кивок Маше, что стояла в передней, бледная и растерянная, прислонившись спиной к стене, словно ноги не держали ее.
Быстро вышел на мороз, сбежал по пандусу к саням, натянув на ходу треуголку на голову. Лакеи помогли усесться, накрыли колени меховой полостью, укрывая ноги от мороза и снега из-под полозьев. Громко гикнул на запряженных лошадей кучер в овчинном кожухе, резко дернулись сани с места, покатили по накатанной колее по липовой аллее прочь от дома.
Андрей прикрыл глаза, борясь с желанием оглянуться, взглянуть на окна дома, в котором он отдыхал душой. Тетушка вносила в его жизнь какой-то странный покой, дарила уверенность, одним словом могла подарить надежду и веру в лучшую долю. Успокаивалась тут душа, израненная, измученная, отринутая даже матерью. Марья Афанасьевна всегда понимала и принимала любое его действо, хотя и бранила после втихомолку, ласково трепля кудри.
Только в этот раз он уезжал без долгожданного покоя в душе. Мысли скакали в дикой пляске в голове, путались и путали его. Как вчера, когда он, как юная институтка, вздрагивал от каждого шума в передней и у подъезда. Словно ждал обещанного на охоте визита. Ждал, что она приедет на обед, как говорил Петр Михайлович, хотя сам никогда бы не признался себе в том.
Опустилось за горизонт солнце.
