"
"— О Боже, уведи меня отсюда! — прошептала Анна брату, вцепившись вдруг в рукав его мундира. Она видела, как к ней спешит Бранов, как протискивается через толпу Павел Родионович Павлишин, которого она отправляла за лимонадом. Видела начинающих кадриль танцоров в белых и цветных платьях, в мундирах и фраках, отблески огоньков десятков свет в зеркалах. Видела и в то же время не видела, снова была в Москве, на том самом злополучном балу…
— Уведи меня! — было нечем дышать. Боль, разрасталась в груди, до неимоверных размеров, казалось, что лиф стал таким тесным вмиг.
Закружилась голова, и пришлось прикусить до боли язык, лишь бы не упасть в обморок, не доставить такого удовольствия окружающим.
Петр без лишних слов взял ее под руку и повел в соседнюю комнату, пустовавшую на ее благо в этот момент. Кажется, по пути их останавливал отец, что-то спросил, Анна не поняла. Она видела перед собой только лицо кавалергарда, его глаза, что так манили ее во время того танца, говорили, как он увлечен ею.
Как она могла ошибиться? Как? Она же ясно читала в его глазах, словно в открытой книге. Так ее оскорбить, так унизить! Она сжала веер так сильно, что рукоять больно впилась в ладонь.
— Будет ползать у моих ног, как болонка его тетки! — прошипела Анна, наблюдая за танцующими в соседней зале через распахнутые двери. Петр отвел с ее лба упавший во время мазурки локон, выбившийся из-под лент, коснулся губами на удивление холодной кожи под этим завитком.
— Оставь, Анечка, оно того не стоит, — прошептал он.
— С чего ты так разъярилась? Ну, пригласил он Катиш, что с того?
— Ты же видел, как он смотрел на меня! — ответила Анна. — И видишь, как они все смотрят на него! Это вызов, ничем не прикрытый вызов для меня. Он играет со мной. Играет и наслаждается, должно быть, ныне, тем как щелкнул меня по носу. Ну уж нет! Я не позволю так поступать со мной! Боле никогда! Никогда!
Она прикрыла глаза на миг, вспоминая эти шепотки, эти пересуды, тихий смех за своей спиной, что были тогда.
Снова сжалось сердце больно. О, она ненавидит этого столичного офицера, что решил со скуки поиграть с ней! За те страхи и тревоги, что опять выползли из того укромного уголка ее души, куда она их загнала пару лет назад.
— Оставь, ma chere, я знаю этот тип, — Петр с усмешкой глядел в зал, где легко можно было заприметить среди прочих светловолосую голову кавалергарда. — Так можно…
— Что? Что можно? Ты знаешь меня.
