Бранов выглядел совсем неважно: его руки были так холодны, что казалось, она касается мертвого, а не живого. Из-под ментика виднелись бинты — кроваво-красные, как сукно обмундирования, под стать камням, что блеснули в закатном луче на ее руке.
— Вы… fiancée [315]… Ротмистр — счастливчик! Пусть… будет им и далее… Я же… кончено!
— Не говорите так, не надобно, — а после спросила у возницы, видя, как тяжело Бранову говорить при его ранении. — Куда везешь господина офицера?
— Куда попросили, барышня, в Вязьму! Сказали, к родному дому умирать, — ответил возница, сплевывая травинку, что жевал в дороге.
— Да не доедем мы до Вязьмы. Постов понаставили антихристовы, еждому дай на лапу! А чем давать-то? Рубаху что ль снять? Аль снуры оторвать с одежи офицерской? Говорю ему, нешто он понимает то? Все в мороке лежит…
— Il n'en a pour longtemps [316], - тихо проговорила, чтобы не услышал ее раненый, графиня неслышно подошедшая со спины к Анне. Она уже видела, как заострились черты гусара, видела тени под его глазами.
— До Вязьмы не доедет.
— Нет, — покачала головой Анна, отказываясь в это верить. Бранов снова распахнул глаза, и то, что она заметила в их глубине, вдруг заставило ее душу сжаться от боли. — Нет, мы отвезем его в Милорадово. Доктор Мантель поставит его на ноги. Непременно поставит!
— Господин Мантель всего лишь эскулап, а не апостол! — бросила графиня, не желая, чтобы Анна питала напрасных надежд, но та уже не слышала ее — склонилась к раненому еще ниже и стала уговаривать его поехать с ними в Милорадово, где ему окажут помощь.
— Куда угодно… коли вы просите… Только после… после… непременно в Вязьму меня… к матери… к родному дому… под тополь на погосте, — Бранов из последних сил напряг руку и пожал ее пальцы, лежащие на его ладони поверх ментика. — Так даже благостнее… уйти подле ангела… подле вас…"
"Для Бранова освободили один из дормезов, куда его аккуратно перенесли лакеи. С раненым вызвалась ехать мадам Элиза, а графиня, Мария и Анна перешли во вторую карету. Пришлось рассесться теснее и ехать почти плечо к плечу к имениям.
Но никто даже слова не произнес по поводу неудобств, кроме Марии, заметившей, что из-за доброты Анны вынуждены страдать все остальные.
— Ты удивляешь меня, душенька, — резко заметила ей графиня, в то же время с силой сжимая руку Анны, сидевшей подле, явно не желая ссор ныне. — Неужто я так и не сумела взрастить в тебе милосердие христово?
Далее ехали в полном молчании, которое только однажды было нарушено Анной.
