А потом усмехнулся и заявил, что у меня может что-то и получится. Он решил отойти от дел, мастер Чехов.
— Не понимаю причин, — произнёс я.
— Ему нравится кровь и резня, — спокойно пояснил Гордей. — А Смута закончилась. Теперь ее эхо почти неслышно. У «Сынов» должен быть другой путь.
— Какой же?
— Организация выйдет из тени. И займется легальными делами. Без риска словить пулю или получить огромный каторжный срок.
— Мне показалось, что вы не боитесь каторги, господин Петров, — заметил я.
— Знаете, мастер Чехов, я практически не видел своего отца, который был уважаемым человеком в преступном мире.
Он отбыл на каторге, почитай, тридцать лет. А мой хороший товарищ вообще увидел отца только когда ему исполнилось восемнадцать.
— Почему?
— Потому что отец отбывал девятнадцатилетний срок на каторге, — буднично ответил парень. — И проверьте, сложно назвать подобную семью правильной. Это нехорошо. Так быть не должно. А сейчас, когда по Петрограду ходят слухи про новый отдел, любое преступление завершится каторгой.
Потому что в нашем городе очень много свидетелей, которые внимательно наблюдают за нами с изнанки. А в острог я не хочу.
— Приятно, что вы стали это понимать, — одобрил я.
— Я всегда это понимал, Павел Филиппович, — ответил парень.
— Тогда почему не вышли из банды?
— Потому что в ней состояли многие из родни, — пояснил Плут. — А такое очень помогает карьерному росту.
— Можно было заниматься чем-то другим, — продолжал спорить я.
— Можно, — согласился со мной парень. — Но…
Он замялся, словно подбирая слова, а затем пояснил:
— Павел Филиппович.
Вы родились и выросли в другом мире. Вы жили в большом доме, в окружении слуг. Вам ничего не грозило, вы не голодали и не мерзли. Не думали о том, какой трагедией может обернуться новый день. Вы вряд ли поймете, почему я сделал такой выбор.
— Я постараюсь, — заверил я собеседника.
— «Сыны» изначально были в нелегкой ситуации на улицах, — пояснил парень. — «Октябристы» и «Черная сотня» имели в своих рядах аристократов. Хоть и разорившихся, но с отчеством.
«Сыны» же были безфамильными бастардами, которым пришлось встать на защиту интересов простого люда. Времена тогда были такие. Все были уверены, что мы что-то навроде шутки, и нас быстро сомнут. Нас никто не принимал всерьез.
Парень ненадолго замолчал. Глаза его полыхнули силой, а затем собеседник продолжил холодным голосом:"
"— Я был в «Сынах» с малолетства. И многие из организации были мне ближе, чем родня. Да и «сыны» были мне как семья.
