"
"И еще, мама, кто будет меня лечить, если я заболею, если у меня возникнут проблемы с глазами, с зубами или с бородавками, или еще с чем-нибудь, это ты должна меня лечить и воспитывать. Я обещаю, что буду вас слушаться.
Возможно, я недостаточно показывала вам, что люблю вас, но, честное слово, я вас всех обожаю! Я обещаю часто выгуливать Сэма!
5. СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ ДЕНЬ
Между этим письмом и последним из найденных, датированным 8 августа, мое физическое состояние было хуже некуда. У меня открылось сильное кровотечение, и я испытывала очень сильные боли.
Мне было больно лежать на боку, на спине, и если я пыталась лежать на животе, было то же самое. В этой комнате-голгофе, куда он все еще меня таскал, я старалась не поворачиваться с его стороны, я тянула нарочно за цепь, просто чтобы позлить его. Если бы у меня был тогда нож…
В качестве защиты он щедро пожаловал меня старыми плотными памперсами, которые мне совершенно не помогали. Я должна была менять их каждые полчаса. Я плакала совсем одна в тайнике, в этих душных стенах, лежа на этом проклятом матрасе, под колючим одеялом.
Самым тяжелым для меня было то, что мне не с кем было поговорить. Я надеялась, что мама скоро получит это мое письмо, что она наконец-то поймет, что я уже больше не могла выносить это существование. Это чувство полной покинутости делало меня одновременно и агрессивной, и отчаявшейся. Я не смотрела на себя как на чудовище, но я больше себя не узнавала. Фотография на моем школьном удостоверении не имела ничего общего с тем, во что я превратилась.
В самом деле, мне неприятно было на себя смотреть.
Насилие над девственностью девочки, еще не достигшей половой зрелости, и одержимость этого омерзительного монстра, который не соглашался оставить меня в покое, как он притворно обещал, придавали мне желание убить.
Иногда я говорила: «Все, довольно!»
Он отвечал или не отвечал, но если отвечал, то так:
— Да ладно, ничего тут серьезного…
— Нет, это очень серьезно…
Диалог глухих, который приводил меня к моему внутреннему монологу: «Ему плевать на мое состояние.
Я могу истечь кровью, я могу сдохнуть, я могу вопить от боли, но это его не остановит».
— Прекрати орать! А то еще шеф услышит!
Однажды мне пришло в голову спросить его:
— Я могу досчитать до ста, и после этого все закончится?
Я торопилась, один, два, три, четыре… со всей скоростью… сто!
Как в прятки…
Наконец, он оставил меня в покое на несколько дней. Должно быть, мною уже нельзя было пользоваться.
