Она дышит тем же сладковатым, настоянном на увядающих осенних листьях, воздухом. Возможно, даже живет где-то совсем близко, ходит по тем же улицам, по которым предстоит несколько дней ходить ему.
Ну и что из того? Он – нелегал. Он – враг ее отца. И даже если встретит ее на улице, не имеет права ее окликнуть, ей открыться. Это если по государственным предписаниям. А если поступать, как велит сердце?
За окном уже совсем рассвело, на короткое время солнце осветило их неуютное холостяцкое жилье, спящих товарищей.
Схлынула торопящаяся на работу толпа, и теперь за окном только изредка мелькали изящные ножки и стучали торопливые каблучки. Кто они, эти пробегающие мимо их окна дамы? Куда спешат?"
"Болотов постучал в их дверь, когда все уже были на ногах. Бесшумно вошел, коротко оглядел их скученное холостяцкое жилище.
– Доброе утро! Доброе утро! – бодро их поприветствовал, – Как спалось? Какие сны снились?
– Это еще бабка надвое сказала, какое оно, это утро, – буркнул Бушкин.
– Не скажите, утро всегда доброе.
Проснулся человек. Жив! Уже хорошо, уже добро, – не согласился с Бушкиным Илья Кузьмич.
– Ну-ну! Вот и поглядим!
Павел понял Бушкина. Утро, и верно, было доброе. А вот каким задастся день?
От их жилища на Маркс-Дормуа до улицы Паради они пошли пешком.
– Я думал, мы с утра пораньше, – сказал Павел. – У нас в России все добрые дела принято начинать с раннего утра.
– Франция – не Россия. Здесь свято блюдут утренний кофе, – объяснил Болотов. – В «Колесе», как и в других харчевнях, с утра большой наплыв посетителей.
Обслуга занята. А ведь нам необходимо не просто там посидеть, но и, по возможности, что-то выведать.
Над входом в бистро «Колесо», помимо броской и весело нарисованной надписи, висело обычное колесо от старой деревенской телеги, которая прежде не один десяток лет потрудилась в каком-нибудь фермерском хозяйстве.
Зал тоже был круглый, вроде цирковой арены, видимо потому бистро и назвали «Колесо». Электрический свет днем в зале не зажигали, дневной же освещал только середину, оставляя по бокам уютный полумрак, где никуда не торопящиеся посетители могли скоротать немало времени за чашкой кофе и за беседой.
Откуда-то из глубины бистро что-то душевное доносил граммофон. Народу в зале уже почти не было, лишь за дальним столиком, едва видимые, о чем-то шумно спорили четверо мужчин.
Это было не совсем обычное и довольно модное парижское бистро, точнее даже, некая смесь кафе и бистро.
