Поставили там по пулемету. И Петру Боброву и Матросову определили один и тот же сектор обстрела – голову поезда, разобранный путь. Только с противоположных сторон. Огневые точки хорошо замаскировали кураем. Третий пулемет установили неподалеку от теплушки, и своим стволом он смотрел прямо в ее дверь.
Петро Бобров прилег за пулеметом, поводил стволом. Остался чем-то недоволен, сходил к теплушке, принес охапку сена, вымостил себе гнездо.
– Ревматизм, – пожаловался он. От второго номера отказался.
Матросов тоже сбегал в теплушку, но принес оттуда не сено, а еще одну коробку с патронными лентами.
– Зачем столько? – недовольным голосом спросил Бушкин, помогающий Матросову обустроить пулеметное гнездо.
– Запас, – коротко сказал Матросов.
– На сутки боя, что ли, рассчитываешь? – продолжал ворчать Бушкин.
– Э, дядя! – улыбнулся Владимир. – Мой батя всегда говорил: «Запасливый – богаче богатого». У меня однажды всего одного патрона не хватило, и чуть-чуть на тот свет не угодил. С тех пор про запас не забываю.
– Ну-ну! Живи! – Бушкин одобрительно хлопнул пулеметчика по спине. – Сухопутный моряк!
– Еще не вечер. Даст бог, еще и в море поплаваю. Цыганка обещала, – и тут же поправился: – А насчет бога – это у меня такая присказка.
Утро расхаживалось. Легкий ветерок сдул с неба последние ночные облака, и показалось солнце, неприветливое, слегка подкрашенное багрянцем, обещающее заморозки.
Машинист как в воду глядел. Едва только рассвело, как из-за лесочка, что маячил вдали, на пригорке, появились несколько всадников.
Даже издали можно было видеть – кони у них добрые, невыморенные. Видимо, Кныш квартировал где-то поблизости. Всадники мчались, играючи, весело, наперегонки обгоняя друг друга.
– Припожаловали! – указал вдаль машинист. – Три, пять… шестеро. Кто-то из подручных Кныша. Самого всегда сопровождает больший эскорт. Заметь, красиво идут. Безо всякого страха.
Всадники на какое-то время скрылись из глаз, словно утонули в низине, и вскоре выросли уже возле самого эшелона.
Причем сначала из-за пригорка появились их добротные мохнатые бараньи шапки, потом – головы, и, наконец, они возникли во весь рост. Пятеро скакали широкой цепочкой, а шестой, тщедушный, на тощей лошадке тащился чуть сзади.
Уверенные в себе, не ожидающие никакого подвоха, они направились прямо к паровозу, впереди которого поездная бригада равняла перемешанный после ночного набега балласт и собирала до кучи разбросанные гайки.
