А вот до детской коммуны, может, и прав Заболотный, пока еще никто не додумался.
– Молчшь? То-то же! Потому номер один! – удовлетворенно сказал Заболотный и продолжил: – И еще. Тоже насчет моих размышлений. Мы тут еще один домик приглядели, тоже вроде как бесхозный. Весной ремонт сделаем. Девчаток в нем разместим.
– Прямо наполеоновские у тебя планы, Павло!
– Вот! Ты в самое яблочко попал! – обрадовался Заболотный. – Я тут на чердаке книжки отыскал. Одна особенно мне понравилась. Про Наполеона. Две ночи напролет читал.
Веришь-нет, все вроде как про нашу коммуну. Только Наполеон всех инвалидов, в войнах искалеченных, собирал и тоже им что-то вроде коммуны устраивал. А вот про детишков не подумал, не побеспокоился. А они больше всех не только в войнах, но и в других всяких передрягах страдают."
"– Ты так меня убеждаешь в необходимости детской коммуны, вроде как не мы с тобой эту самую коммуну начинали, – улыбнулся Кольцов.
– Про это я не забываю. Но тогда то была только первая мысль. Ну, вроде зажженной в темноте спички.
А для того, чтоб светло стало, надо каганец запалить. Или там лампу-семилинейку. Наша коммуна, я так понимаю, это все равно, как зажженная спичка. Потому номер один. А теперь, глядишь, мы нашей спичкой сотни каганцов запалим. Если б ты, Павел Андреевич, только знал, сколько детишков по всей России сейчас без родительского призора осталось! – с глубокой душевной болью тихо сказал Заболотный. – Спасать надо!
Вернулись из своего странствия по Основе Гольдман и Миронов.
Кольцов стал присматриваться к выражению лица Гольдмана, пытаясь определить, какое впечатление произвела на него их беседа, к какому выводу он пришел относительно Миронова.
Но лицо Гольдмана было, как всегда, непроницаемым, скупым на внешние эмоции.
Едва Миронов вошел в зал, Павло стал тоже по-особому, внимательно и оценивающе, к нему присматриваться. Словно примерялся, пытаясь уже заранее предугадать, сойдутся ли они характерами, сработаются ли.
Миронов же, увидев в зале рояль, весь как-то просиял, подошел к нему, как бы невзначай дотронулся до клавиш.
И рояль отозвался не какофонией звуков, а парой осмысленных музыкальных аккордов. И уже даже по этому можно было понять, что Миронов знаком с этим инструментом не понаслышке.
– Умеете? – с надеждой спросил Заболотный.
– Боюсь сказать «да», – ответил Миронов. – Когда-то меня чему-то учили, но я не был прилежным учеником.
– Попробуйте.
– Знаете, с возрастом стали хуже слушаться руки.
