– Киллиан, скорее! – кричу я.
Машина срывается с места. Я продолжаю давление на артерию несмотря на то, что мои пальцы полностью залиты его кровью. Изо всех сил я борюсь с тошнотой и нехваткой воздуха. Я стараюсь не спускать глаз с лица Фрэнка и молюсь, чтобы он не умирал на моих руках.
– Папа, держись! – доносится голос Киллиана. – Я снесу голову медикам и перережу им горло, если они не появятся в течение пяти минут.
Мое сердце готово выскочить из грудной клетки. Пять минут – это слишком много. Фрэнк отпускает мою руку, и теперь я контролирую пульс на его запястье.
Он падает с каждой секундой.
Я перевожу взгляд на лобовое окно и вижу, как вдалеке показывается машина скорой помощи. Слабый свет надежды загорается в груди, и я смотрю на Фрэнка. Его глаза безнадежно застывают, лицо становится непроницаемым.
– Нет, нет, нет, – я сжимаю его руку. – Держитесь!
Теплая кровь заливает мою руку, которой я пережимаю ранение. Киллиан тормозит рядом с фургоном скорой помощи. Его дверь распахивается, и из нее выходит доктор.
Его глаза расширяются, когда Киллиан выносит на руках своего отца. Я не отступаю от них, продолжая сжимать ранение у Фрэнка.
– Он еще жив! – кричит Киллиан, и к нему подбегает медсестра.
– Он потерял много крови, – сообщает доктор. – Кем вы ему приходитесь? Вы знаете, какая у него группа крови?
– Я его сын, – отвечает Киллиан. – Четвертая отрицательная.
– Потребуется переливание, а это самый редкий вид крови. Вы унаследовали его группу? – спрашивает доктор, на что Киллиан мотает головой.
– Я приемный сын.
– Можете взять мою кровь, – произношу я. – У меня первая. Она подходит для всех, верно?
Доктор кивает, и я забираюсь в фургон вместе с Киллианом. Фрэнка размещают на кушетке, его лицо совсем бледное.
– Живее, мать вашу! – яростно кричит Киллиан. – Если вы не спасете его, я вас всех убью!
Доктор бросает на него перепуганный взгляд и начинает готовить Фрэнка к операции. Я замираю, когда вижу, как он разрезает место ранения и дает указания медсестре.
– Сосудистый зажим, – требует он.
Я смотрю, как кровь заливает кушетку и опускаю взгляд.
Кровь на моих руках, кровь на моей одежде, кровь повсюду…
Я наблюдаю за происходящим, и белая пелена опускается на глаза. Мое зрение затуманивается. Мои веки закрываются, я ничего не вижу. Не знаю, сколько времени провожу в прострации: пять минут, десять, час? Пока в мое сознание не врывается слова, отдающие горечью:
– Нам очень жаль, мы не смогли спасти его.
