Но тут же я задаюсь вопросом, для кого? От этой мысли я начинаю ревновать и злиться, и не могу сдержать рычание, вибрирующее в моей груди.
Ее глаза округляются от этого звука, и я дергаю ее трусики, стягивая их. Хочу видеть ее голую киску, хочу пометить ее, как свою. Мысль первобытная и варварская, но мне все равно. Я хочу эту киску для себя. Только для себя. Она могла сделать эпиляцию для кого-то еще, но я уверен, что очень постараюсь оставить на ней свою метку.
— Что ты делаешь? — спрашивает она, задыхаясь, но она не делает ни одного движения, чтобы остановить меня или опустить свое платье.
На самом деле, она наклоняется ко мне немного больше. Она говорит одно, но тело предает ее.
Подношу трусики к носу, они источают ее сладкий запах. Я позволяю ему заполнить мои легкие и почти теряюсь, когда чувствую влажное пятно напротив моего лица. Зная, что у меня не так много времени перед тем, как я кончу, бросаю ее трусики на стол и освобождаю свой член из джинсов.
— О, мой Бог. Ты…
— Огромный, — заканчиваю я за нее.
— Я знаю.
Схватив ее за бедра, притягиваю ближе. Используя свою другую руку, я подвожу член к губкам ее киски. Они легко расступаются перед головкой моего члена, и я нахожу твердый маленький клитор, молящий о внимании.
— О, Боже.
— Не Бог, детка. Пейн, — поправляю я ее, когда начинаю перемещать головку члена вперед и назад вдоль клитора. Я хочу сорвать с нее платье и пососать ее большие сиськи, но это бы испортило само платье, а я не хочу, чтобы она уходила отсюда, демонстрируя всем себя.
Так что сжимаю свою руку на ее бедре, не позволяя себе прикасаться к платью.
— Что ты делаешь со мной? — ее глаза остекленели, а зрачки расширились. Она так возбуждена, что аромат ее киски заполняет комнату. Ее соки покрывают мой член, показывая, насколько она тоже хочет этого. Ее тело молит о члене. Я с трудом собираю все силы, чтобы не сказать: «Играю с твоей киской, которая сейчас моя», вместо этого я говорю:
— Получаю оплату от твоей киски.
Она стонет, уронив голову набок, ее волосы веером покрывают мои пальцы, сжимающие ее бедра.
Она выглядит такой молодой и чистой, будто прежде не знала такого вида удовольствия. Дерьмо.
— Скажи мне, что ты совершеннолетняя, — рычу я. Не уверен, что смог бы оторваться, если бы она сказала, что несовершеннолетняя. Это должно стоить времени, проведенного в тюрьме.
— Двадцать один, — шепчет она, потерявшись в удовольствии. Блядь, спасибо. Не знаю, что бы я делал.
