"
"– Речь здесь идет об очень серьезном деле, и можешь меня сколько угодно ругать, но я не желаю быть объектом твоих шуток, понял?
Какого дьявола там у них происходит? Она что, раздолбала его монитор? Заправила служебную машину, которая работает на бензине, дизельным топливом? Поколотила Гордона?
– Положено поздравлять в таких случаях, – продолжила она, – но в данной ситуации это будет некстати. Так вот, я знаю, Карл. Я говорила с Матильдой.
– Что ты знаешь? С какой Матильдой?
– С дочерью Моны, идиот.
Она позвонила и рассказала, что у Моны проблемы. Вчера по дороге на работу в управление полиции у нее началось кровотечение.
Взгляд Карла уперся в землю, он сжал в руке телефон. Прошла всего секунда, и он словно рухнул в яму.
– Карл, ты здесь?
– Да-да. Где она? Был выкидыш?
– Нет, но ей нехорошо. Вчера ее положили в центральную больницу, она еще там. Мне кажется, тебе надо возвратиться домой, Карл.
Когда она отсоединилась, он постоял еще немного с телефоном в руке, пытаясь вернуться к действительности.
Как ни странно, последние дни, несмотря на медленное течение событий, его измотали. Карла все время одолевали мрачные мысли, в том числе когда он думал об Асаде. Он по многу раз представлял себе дальнейшее развитие событий. Как постепенно Асад все меньше будет себя контролировать, а желание кровавой расправы будет все расти и расти. И как плохо все может кончиться. Карл боялся того момента, когда сдетонируют бомбы и он станет свидетелем убийства людей.
Хотя он уже видел практически все, что может выпасть на долю датского полицейского, он не знал, готов ли к тому, что, возможно, произойдет теперь. Где будет Асад через два дня? Через три? Через четыре?
Будет ли он здесь вообще?
И тут Карл почувствовал, как сжало ему грудь, чего не наблюдалось уже очень давно. Эту боль он тут же узнал и понял, почему она вернулась. Потому что худшим были не проблемы Моны или то, что они потеряют их ребенка, хотя сердце разрывалось при одной только мысли об этом.
Худшим было то, что он на мгновение почувствовал колоссальное облегчение от того, что у него появился законный повод уехать из Берлина. Подальше от Асада, от постоянного напряжения, от всего того ужаса, который должен произойти. Как это было подло, и ему стало стыдно. Причем это чувство, вообще-то, не было для него характерно.
Карл не осознавал этого, но рука его разжалась, мобильник упал на землю.
