— А когда я закончу…
Она шагнула вперед и положила ладони на их мгновенно откликнувшиеся члены под джинсовыми шортами.
— В два ствола? — хрипло уточнил Макар.
— В два ствола, — кивнула Маруся.
35
Когда-нибудь, когда Никита и Макар станут взрослыми, опытными и слегка циничными мужчинами, они научатся трезво мыслить, даже когда перед ними стоит обнаженная женщина, на которую стоит так, что мутнеет в голове."
"Они обязательно научатся отказывать даже самой любимой женщине, когда ее просьба идет вразрез с тем, что они считают правильным.
Обретут то особое мужское свойство, которое заставляет упираться до конца, даже когда ясно, что они не правы.
Когда-нибудь.
Но пока им двадцать.
И перед ними стоит, вся облитая солнечной карамелью, тоненькая, нежная, дерзкая, невыносимая сводная сестрица. Ее маленькая острая грудь с темно-розовыми крупными сосками вызывающе торчит вперед, светлые локоны разметались по плечам, в голубых глазах пляшут молнии. Она очень, очень грозная — и оттого еще неистовей хочется сграбастать ее в объятия, стиснуть до хруста костей, ворваться, натянуть, наполнить ее собой.
Выгнуть в невероятную позу, вывернуть, скрутить — довести до дрожи, до криков, до бессилия.
Хочется так, что сжимаются зубы и напрягаются мышцы.
Поэтому Макару с Никитой абсолютно наплевать на какого-то там тракториста, о котором Маруся велит им забыть. Кто? Какой Жора? Какой трактор? Внешний мир больше не существует — но присутствие во внутреннем этой тоненькой, белокурой и бешено желанной компенсирует все на свете.
Они снова одновременно, не переглядываясь, расстегивают шорты и тянут их вниз, сбрасывают футболки и остаются перед Марусей абсолютно голыми — как древние олимпийцы, абсолютно не смущаясь своей наготы, даже несколько гордясь ею. В отличие от древних олимпийцев — гордясь еще и налитыми членами, покачивающимися в боевой готовности.
— Эй! — говорит Маруся, выставляя ладони вперед — то ли в защитном жесте, то ли наоборот — готовясь сжать упругие стволы, нацеленные на нее.
— Сначала аптечку!
— Сначала — в душ! — веско возражает Макар. — Смыть пыль и песок, госпожа докторша.
Тот самый душ — летний, под сенью кустов сирени. С нагретой солнцем водой, с шелестом листвы, свистом птиц, теплым ветерком, касающимся влажных обнаженных тел.
За ними некому подглядывать, некому вздрагивать и замирать от пронзительной нежности, с которой близнецы касаются тела Маруси.
