Все разом справлялись о ее самочувствии и о том, где она все время была. Анюта без конца теребила ее за рукав докторской куртки и жарким испуганным шепотом просила прощения. Отец хмурился и требовал, чтобы принесли теплую одежду. Всеволод сохранял вежливо-отстраненное выражение лица, но во взгляде его Мари отчетливо виделась брезгливость. И только Гордей Петрович, ее настоящий и единственный спаситель, скромно устранился ото всей этой суеты. Сначала краем глаза Мари еще видела его высокую фигуру, держащуюся в стороне от этого бурного водоворота.
А потом он исчез, не стал дожидаться ни благодарностей, ни заверений в вечном и неоплатном долгу. Мари даже куртку не успела ему отдать. Да и зачем ему теперь эта перепачканная грязью и пропитанная болотной водой куртка? Ничего, она придумает, как его отблагодарить. А впереди ее ждало что-то куда более важное. Впереди ее ждал разговор с маменькой.
Глава 27
Маменька восприняла рассказ о злоключениях Мари со стоическим спокойствием и невозмутимым выражением лица.
— Приведи себя в порядок, — сказала она, осмотрев Мари с ног до головы. — Я распорядилась, чтобы Аграфена приготовила тебе ванну и чистую одежду. Что с твоей обувью?
До усадьбы Мари ехала верхом, а в отчий дом вошла, как была, босая на одну ногу.
— Я потеряла сапог, мама, — сказала она, виновато разглядывая грязные следы, которые оставила на сияющем паркете.
— Где? — спросила маменька, подходя к ней вплотную и разглядывая так, словно видела впервые в жизни.
— Где ты потеряла сапог, Мари?
— На болоте.
Можно было бы попробовать соврать, не рассказывать о том, что случилось, но грязная одежда не оставляла Мари такого шанса. Только слепой не увидел бы, что она побывала в трясине.
— Наверное, он свалился, когда я тонула. — Маменька побледнела и поджала губы, и Мари торопливо продолжила: — Не переживай, пожалуйста, со мной все хорошо! Не случилось ничего страшного, кроме того, что я оконфузилась при посторонних, выставила себя неуклюжей дурочкой перед Всеволодом Сидоровичем.
Но ведь это не беда, правда?
Сама она точно не считала свой конфуз бедой. Ее куда больше волновало мнение Гордея Петровича, чем какого-то залетного столичного хлыща.
— Кто пустил тебя на болото? — Голос маменьки был холоднее болотной воды.
— Никто. Я сама.
— Анна была с тобой?"
"— Да, поначалу мы были вместе.
— А потом?
— А потом разделились. Потерялись в тумане.
