И, в общем, ему это удалось.
— Прости, что оно слишком простое, — говорит Костя, замечая, как я прокручиваю кольцо на пальце. — Через два года это будет бриллиант, обещаю.
Мы оба знаем, что слишком молоды для брака, поэтому его предложение замужества — скорее просто формальность, что-то вроде обещания жениться на мне, когда мы сделаем свои карьеры, заработаем на большой трехэтажный дом и будем готовы наслаждаться друг другом без мыслей о том, что в спальне не покрашены потолки, а до зарплаты еще минимум три недели.
И все же, теперь я его официальная невеста. Даже если бы кольцо было из полоски фольги, это ничего не меняло бы ни в лучшую, ни в худшую сторону.
Я встряхиваюсь, убеждая себя в том, что не могу насладиться счастьем из-за усталости.
— Пойдем танцевать? — Я хватаю его за руку, тащу прочь из зарослей каких-то зеленых вьюнков, и мы окунаемся в гущу танцующих пар.
Площадку разбили прямо на улице, благо, сегодня не по-осеннему тепло и все мои гости уже вовсю отрываются под грохот музыки. Кто-то хватает меня за руки, восторгается кольцом и тем, что «всегда знали — мы созданы друг для друга».
Я тоже знаю, что мы созданы друг для друга, но … облизываю губы, в отчаянной попытке воскресить на языке вкус «ноты сердца». Ничего не происходит, и я злюсь, зажигаюсь, как спичка.
Он ведь обещал. Но стрелки уже перевалили за полночь. Пять минут, и еще пять, и десять.
В половине первого приезжает курьер и, под аккомпанемент визга моих подруг, один за другим вручает мне огромные охапки роз: белые, красные, розовые.
Я не буду даже пытаться их сосчитать, ведь мне не хватает двух рук, чтобы удержать хотя бы один букет, что уж говорить о трех. В белых я нахожу записку: «Не знал, какие твои любимые, поэтому не стал рисковать. Расти большой, Бон-Бон».
И что же я делаю?
Хватаю телефон и набираю его номер. Когда он снимает трубку после пятого гудка, не дожидаясь даже ответа, кричу, как ненормальная:
— Ты обещал, что приедешь! — Я бы с удовольствием отхлестала его букетом, но ведь цветы ни в чем не виноваты? Кроме того, они просто великолепны, и эстет во мне говорит, что уничтожать прекрасное — это вандализм, который нельзя оправдать даже состоянием аффекта.
— Занят, малышка, — говорит он, и я слышу женский смех на заднем фоне.
— Тешишь свое мужское либидо? — говорю я, хоть на самом деле собиралась сказать, что чихать я хотела на то, с кем и как он проводит время.
— А как же, — смеется Рэм. Совсем рядом раздается женский недвусмысленный стон.
