И как итог — в родные края мы теперь приезжаем только на дни рождения и зимой, посмотреть на снег.
Я, чтобы не испортить букет, цепляю мизинцем край манжета пиджака, поглядываю на циферблат — и в эту минуту кто-то подбирается сзади и закрывает мне лицо ладонями. Я хищно скалюсь, но быстро беру себя в руки и с непроницаемым видом начинаю перечислять имена наугад, нарочно выбирая самые смешные и абсурдные. После пятого или шестого Бон-Бон не выдерживает и прыскает от смеха. Я же, пользуясь возможностью, разворачиваюсь и хватаю ее на руки, кружа так быстро, что она начинает визжать на всю улицу.
Проходящие мимо пожилые француженки подбадривают нас вскинутыми вверх большими пальцами, а я взамен подмигиваю им, словно школьницам. Вот за это я люблю французов: люди здесь совершенно не обременены комплексами и предрассудками.
— И не проси, чтобы извинялась за опоздание, — ухмыляется Бон-Бон, глядя на меня с видом королевы жизни. — Знаешь, сколько времени ушло на эту прическу? А макияж? И вообще!
Она начинает дрыгать ногами и взглядом предлагает мне посмотреть ниже.
Моя сумасшедшая девчонка нарядилась в кеды под мини-платье, и, конечно же, взяла свой любимый рюкзак. Даже думать не хочу, сколько ему лет, но даже на моей памяти он уже раз пять попадал в передряги и спасался исключительно химчисткой, отчего порядком полинял и потрепался. Но Бон-Бон непреклонна в своем желании прожить с ним до конца своих дней и торжественно вручить внукам вместе с томами своей автобиографии, которую собирается писать на старости лет.
«Биографии, Цербер, нужно писать когда начинаешь впадать в старческое слабоумие, — сказала она на мое предложение начать писать мемуары уже сейчас, по свежей памяти. — Тогда и приврать не грех».
— Выглядишь роскошно, — хвалю я, уверенный, что в эту секунду держу в руках самую красивую женщину мира, и ей для этого совершенно не нужен статус Мисс Вселенная. Достаточно того, что я не знаю ни одной другой такой же Бон-Бон, которая бы, наплевав на всех и вся, с такой же элегантностью носила кеды в комплект к романтическому платью.
— Съел бы тебя.
— А вот это подождет до вечера, — делано хмурится она и тут же, не давая мне вставить и полслова, впивается губами мне в шею. Жадно и горячо, совершенно недвусмысленно намекая, что соскучилась. А когда я начинаю постанывать, отстраняется и резко меняет вектор разговора: — Ты купил мне особенный подарок?
Мне остается только в который раз посмеяться над нашим одним на двоих безумием.
