А когда вернулась в Москву и вышла на работу, ей неожиданно позвонил директор того самого «Центра современного актуального искусства» и предложил встретиться для важного разговора.
Ну вот, так и знала, вот чувствовала же, что эта жесткая гонка по андеграунду московскому и странный интерес тех двух господ к современному творчеству ей еще отзовутся и аукнутся.
С директором «Центра» Полина встретилась в элитном кафе, где, медленно, с чувством и явным наслаждением потягивая невероятно ароматный и невероятно же дорогой кофе из фарфоровой чашечки с золотистой каемочкой, вальяжный до невозможности, холеный, немного напыщенный и довольный собой и своей жизнью барин Игорь Вениаминович Крон сделал Полине Павловне практически непристойное предложение:
– Полина Павловна, я предлагаю вам работу в нашем «Центре», для начала в качестве помощницы одного из моих замов, возглавляющего нашу Галерею.
– Почему мне? – все же задала Полина вопрос, который от нее явно ожидали, хотя отлично представляла почему, откровенно не понимая при этом зачем.
– Вам наверняка известно, что я специализируюсь на изучении иного направления в изобразительном искусстве?
– Это не имеет значения, – объяснил господин Крон и, недовольный тем, что кофе закончился, с досадой заглянул в чашечку на чернеющий на дне осадок. Отставил чашку и перевел взгляд на Полину. – Скажем так: вашу кандидатуру рекомендовали и одобрили.
– Понятно, – вздохнула она, мысленно скривившись.
Совсем ей не хотелось менять любимую работу, к которой прикипела душой, да и в этот «Центр» ей тоже не хотелось – ну не ценитель она так называемого современного искусства. Большинство его произведений и течений Полина искусством не считала, в том числе абстракционизм, авангардизм, модернизм, всяческие «арты», да и весь андеграунд в целом, не говоря уж про разного рода инсталляции, перформансы, артхаус и иже с ними.
Образованная и воспитанная, можно сказать вскормленная, на совершенно иной, классическо-реалистической художественной эстетике, она имела свою четкую позицию и личную теорию, доказывающую, что такого рода изображения не могут причисляться к области настоящего искусства, и кривилась всякий раз, когда кто-то с умным видом непререкаемого авторитета принимался разъяснять, почему «Черный квадрат» Малевича – это новое глубинное ви́дение чего-то там не всем доступного.
