Жизнь, сука, умеет закрутить и к стенке прижать! Как там Поля ругалась?
Ержин Попаданыч? Вот-вот, он самый.
Всю неделю Прохор держался от Полины на расстоянии, приняв единственно верное для себя решение: свести к минимуму их общение. Зачем? Пустое-ретивое все это, да и ни к чему. Видел, как она возится с мальчонкой лет пяти-шести, ровесником его Марьяши (племянник, сделал вывод Ярыгин), посматривал на нее вечерами из окна второго этажа или мансарды третьего, да и все на этом.
А этим вечером Прохор приехал с работы и, едва заглушив двигатель, привычно напрягся, можно сказать, уже по традиции, приобретающей настораживающую регулярность. Ведь обязательно что-то да происходит, когда он выбирается из-за руля: то дикий крик, то дождь, принесший девушку, то звуки гармони… Сегодня вот, заставив вздрогнуть, его остановил резкий, громкий и очень конкретный звук ружейного выстрела.
Даже не удивило, что раздался он из соседнего дома.
– Вот ведь блин, – пробурчал Ярыгин, – то играем, то стреляем…
И, не раздумывая и не сомневаясь ни на секунду, побежал к соседям, резонно рассудив, что вряд ли вполне себе благоразумная девушка Полина Павловна просто так, ни с того ни с сего, взялась бы палить из ружьишка.
Вошел и увидел.
Сказать, что обалдел, – ничего не сказать.
На всю оставшуюся жизнь в памяти Ярыгина запечатлелась стоп-кадром картина: Полина, стоя в правильной позиции для стрельбы, с холодной, спокойной уверенностью и решимостью на лице держит на прицеле опустившегося на одно колено мужчину, а тот зажимает рукой рану на бедре второй ноги… И скапливается лужицей на полу стекающая через его пальцы кровь.
Он никогда не забудет ни этой картины, ни того ясного и четкого понимания, накрывшего его, что она выстрелит, не парясь никакими сомнениями, угрызениями совести и рефлексией, – выстрелит на поражение.
Это было сильно. Ошеломляюще сильно и, пожалуй… красиво. Да, была в холодной решимости этой хрупкой девочки какая-то поразительная красота.
