Держатель кассы снисходительно покачал головой.
— Что ты делал со склянкой? Я тебя чуяла.
— Смотрел с тобой сны. Я сразу понял, кто ты. Завидую таким. А-а! Сны мне недоступны. Не могу пробиться сквозь цветную пелену. А там интересно. Там крумы больше похожи на нас. Может, там их рай. Слыхала, что они рассказывают про рай? — Он говорил все тише и невнятней, словно задремывая, а потом вдруг шумно вздохнул и встрепенулся: — Закончила свое дело? Вернешься домой?
— Нет.
— Что, понравилось тут? И мне нравится. Хороший мир! Еще бы крумов не было. Вот. — Держатель кассы поднял с лотка налитой помидор, сжал в руке, розоватый сок потек по толстым пальцам. — Сказать не знаю как, а — красота! Всё красота. И что крумы с ней творят? А-а! Апекехана. Сплошная апекехана.
— И что ты тут будешь есть без крумов?
— Зачем — без? В клетки их. Разводить будем, на корм, на кадавров. Разве плохо?
— Я против насилия, — откашлявшись, на всякий случай сообщил переминавшийся за спиной у Матильды Шмидт.
***
Монады вернулись в химкинскую лавочку уже под утро. Весна замешкалась на крыльце, гремя ключами, — прежде ей не приходилось отмыкать перекресток в неурочное время.
Дверь с безапелляционной надписью «УЧЁД» отворилась сама, и на пороге возникла товарищ второжительница с рюмкой коньяку в одной руке и тонкой долькой лимона — в другой.
— Бегите! — скатившись со ступенек, крикнула Весна.
Матильда молча смотрела на Варвару Спиридоновну — кадавр так утомился, что она почти не чувствовала его ног. Андрюша спрятался за Шмидта, длинное унылое лицо которого привычно скомкалось, словно он опять собирался заплакать.
— Царя небесного олухи, — поморщилась Варвара Спиридоновна, обгрызая лимонную мякоть. — А ну заходите, да поживее. Адана!
***
Андрюша аккуратно ел из миски китайскую лапшу, подцепляя золотистые дымящиеся завитки шершавыми, обветренными пальцами.
