Она сидела на кровати и гладила пригревшегося на колючем больничном одеяле кота — кошек при конторе было множество, их использовали для транспортировки монад, а выжившие потом ловили в подземельях мышей, да и различного происхождения мясные ошметки им перепадали.
— Я хорошо себя вела и удержалась, — сообщила Матильда. — Можно я его заведу? Я назову его Антрекот.
Потом он стоял на крыльце, держа Матильду за покрытую цыпками, непривычную пока руку, а рядом, на ступеньках, стояла клетка со смирным полосатым котом.
Хозяин смотрел на курносое мальчишеское лицо и думал, что теперь при посторонних окликать Матильду по имени будет неловко.
— Не волнуйтесь, — напутствовал их носитель золота, лицо которого стерлось из памяти, а голос заменился почему-то на голос господина Канегисера. — Говорят, в Париже прогрессивные нравы.
Точно, вот когда ему так сказали.
Но дело было вовсе не в смерти первого кадавра Матильды, просто тот момент Хозяин запомнил подробнее и ярче.
Дело было в коте Антрекоте. В первом и последнем существе, чьей хозяйкой стала сама Матильда. Она кормила его, выпускала погулять в безопасные осколки, повесила на шею бубенчик. Кажется, Матильда полюбила Антрекота, она читала ему вслух справочник по анатомии, чтобы он лучше узнал людей, — ей же это когда-то помогло, — и утверждала, что кот все понимает."
"Через пару месяцев его отравил добродушный сосед-лавочник в осколке, где даже не было войны.
Матильда так и не поняла, почему страшные люди в военной форме, застрелившие ее прежнего кадавра, подзывали Антрекота и чесали его за ушком, а улыбчивый сосед в самом мирном из миров, всегда передающий Хозяину привет и пожелания удачной торговли, взял и убил кота просто за то — он сам об этом сообщил извиняющимся тоном, мол, пришлось, что поделать, такие дела, одна грязь от этих тварей, — что тот якобы гадил у него под дверью.
Это не укладывалось в ее разуме. Она так плакала, что офицер, зашедший отдать Хозяину вышитый кисет с особыми свойствами, сочувственно поцокал языком:
— Armes Kind…[4]
Матильда услышала и завыла еще громче — все это продолжало не укладываться в ее разуме, это было неправильно. Вот тогда, как полагал Хозяин, в ней что-то и надломилось, тогда она и оставила попытки принять и понять людей, решив, что ненавидеть их будет проще.
