Некоторые старушонки сидят у окон, уставившись на тихую воскресную улицу, и радуются, когда кто-нибудь проходит мимо. Мадикен и Лизабет машут им рукой, а старушки оживлённо машут девочкам в ответ.
— Я их люблю, — говорит Лизабет — А больше всех люблю Нанну Нутт, потому что у неё такое смешное лицо, когда она плачет.
— Фу, стыдно так говорить, — отзывается Мадикен — ведь Нанна Нутт не виновата, что так смешно выглядит.
— А я разве сказала, что она виновата? — удивляется Лизабет.
Мама предупреждает девочек, чтобы они никогда не называли этот дом «богадельней».
Они должны говорить «дом престарелых», так он называется.
— Хотя люди всё-таки зовут его «богадельней», ничего не поделаешь, — подытоживает Мадикен.
Жаль тех, кто там живёт, думает она. А больше всего жаль Линдквиста, потому что он не в своём уме и не может жить вместе со всеми. Его поселили совсем одного в маленькой лачужке во дворе, и только заведующая богадельней отваживается туда заходить. Все остальные его боятся, хотя он чаще всего добр и кроток.
Лишь иногда свирепеет и тогда не понимает, что творит. Поэтому, когда Линдквист идёт по улицам, все в городе запирают двери, а мамы велят своим детям убегать, едва только они его завидят. Потому что Линдквист баснострашно силён, и никто не знает, что он может сотворить, когда на него найдёт ярость.
Линдквист не всегда был таким, говорит папа. Когда-то он был обычным человеком, имел жену и маленького ребёнка, но однажды жена его с ребёнком на руках пошла прямо к реке и утопилась, а Линдквист, узнав об этом, до того загоревал, что у него в голове будто что-то сломалось.
И он стал таким странным.
В заборе, окружающем богадельню, есть дыра, и если заглянуть в неё, то можно увидеть во дворе домишко Линдквиста. Мадикен с Лизабет заглядывают в дыру, содрогаются и догоняют папу и маму.
А вот и фрёкен Йённи, прогуливается себе по улице, та самая фрёкен Йенни, которая шьёт платья Мадикен и Лизабет. Мама останавливается на минутку поговорить с ней, и Мадикен тоже останавливается, послушать, ведь разговор идёт о её экзаменационном платье.
Папа медленно идёт вперёд, за ним, шагах в двух от него, семенит Лизабет.
И тут, почти у самой «Фотографии Бакмана», обнаруживается, что Лизабет с ними нет. Она просто-напросто исчезла.
— Ох уж этот ребёнок! — говорит папа, качая головой.
Лизабет ждут, но она не приходит. Лизабет ищут, но не находят. Лизабет зовут… Никакого ответа.
