– А какие еще возможности у меня есть? Так называемая жизнь, которую я здесь веду, – это не жизнь. Это жалкое существование, одинокое и пустое; ну а теперь, после всего, что здесь произошло, – еще и безнадежное. Ты никогда не расстанешься с Надин, а я не могу больше терпеть это и жить рядом с тобой. Ты знаешь, я всегда тосковала по тебе, но то, что гонит меня сейчас отсюда, – это не ужасная тоска по тебе, от которой я никогда не смогу избавиться, а боль, с которой мне приходится видеть, как мужчина, значащий для меня все, держится за женщину, которая… – Она прикусила губу и не договорила фразу, прекрасно зная, что ее кузен по-прежнему не допускает дурного высказывания о Надин.
– Не стоит нам больше об этом говорить, – добавила Катрин. – Тебе прекрасно известны мои мысли и чувства.
Еще бы они были ему неизвестны! Как часто его кузина говорила о Надин! Как правило, Катрин осуждала ее неким изощренным, неочевидным образом, но порой, в запале, со всей ясностью высказывала ему, что думает о его жене.
Какое это было ужасное, невыносимое положение… И вот теперь Жоли в полной растерянности спрашивал себя, почему он не замечал этого раньше. Почему он ждал, пока она не положит этому конец?
– Я буду тебя навещать, – сказал Анри, хотя и знал, что даже это было ложью и что Катрин тоже это понимала.
– Так же часто, как ты навещал тетушку, – съязвила – Мишо."
"Ее кузен опустил голову, потому что это тоже было его упущением, причем, несмотря на это, он еще и получил тетушкины деньги и принял их.
Но даже этот справедливый упрек не мог помешать ему радоваться, и пока они с Катрин медленно продолжали есть, молча и с серьезными лицами, в нем расплывалось ликующее счастье в преддверии новой жизни с Надин. Он принес следующее блюдо, наслаждаясь картинами будущей гармонии, но внезапно был вырван из своих мечтаний, когда в дверь настойчиво постучали.
– Кто это может быть? – спросила Катрин.
Это были Бертэн и Дюшман. Они хотели знать, где точно находился Анри в субботу вечером, 6 октября.
И кого он мог бы назвать в качестве свидетеля этому.
8Самым нестерпимым ощущением оказалась все же жажда. Моник предполагала, что рано или поздно ее сведет с ума чувство утраты времени, но было похоже, что жажда прикончит ее еще раньше. Долго, час за часом – не зная, как долго длится час и когда он заканчивается, – она надеялась, что появится ее похититель и принесет ей что-нибудь поесть и попить.
