Как бы вы описали это в вашем случае?
Неужели он все-таки о чем-то догадывался? А как иначе интерпретировать этот вопрос? Нерв на виске уже не просто подергивался, теперь он еще и начал болеть. Анри с тоской подумал, каким могло бы быть это раннее утро. Почитать газету, попить кофе, съесть багет с медом… Внезапно он ощутил поистине ребяческое желание почувствовать вкус багета с медом, словно в этом лакомстве заключалось все утешение, которого требовала его больная душа.
Жоли спрашивал себя, почему он чувствовал себя как обвиняемый на допросе.
Почему он так усердно следил за тем, чтобы правильно вести себя, почему боялся, почему у него дергалось лицо? Он ведь ничего не натворил. В смерти Петера Симона он был ни при чем. Но дело, наверное, совсем не в этом. Анри просто боялся, что оба эти сидящие перед ним мужчины со сдержанными интеллигентными лицами могли узнать, каким рогоносцем и тряпкой он был. Узнать, что жена годами изменяла ему, и он, даже после того, как узнал о ее замыслах навсегда уйти от него, все еще цеплялся за надежду на совместную жизнь с ней и счастливое будущее… Совершенно мимолетно Жоли спросил себя, как бы повел себя Бертэн в такой ситуации, как у него.
Послал бы женушку к чертям? Но комиссар, вероятно, ни за что не попал бы в такую ситуацию. Он не был похож на мужчину, который позволил бы собственной жене вить из себя веревки.
– Я не думаю, – попытался Анри ответить на вопрос Бертэна, – что в нашем случае было какое-то особое распределение… Мы все четверо относились друг к другу с симпатией.
Время от времени что-то сообща предпринимали, но это было редко, потому что, когда у Симонов начинался отпуск, у нас в пиццерии был самый разгар сезона. И совершенно очевидно, что мы не так много знали друг о друге. Я уверен, что и моя жена не имела представления о финансовых проблемах Петера Симона.
– Может быть, ваша жена более интенсивно общалась с Лаурой?
– Нет, не думаю. Нет.
А потом Жоли рассказал о том ужасе, который охватил их с Надин, когда они узнали о смерти своего многолетнего друга, и добавил, что они понятия не имеют о том, что могло произойти.
Однако у Анри было такое ощущение, что нечто в его словах вызвало у комиссара недоверие.
Оба посетителя встали, и тут впервые слово взял Дюшман:
– Мы хотели бы поговорить еще и с вашей женой. Когда это будет возможно?
– Я точно не знаю, когда она сегодня вернется… – ответил Анри. – Может быть, останется у своей матери еще и на вторую ночь.
