Стал выбираться… и его тут же схватили.
– Ты погляди, ядрена вошь, лазутчик!
Это было сказано по-славянски. И так же по-славянски с размаху дали в зубы, сшибли обратно в реку. А когда вынырнул, стали топить древками копий.
Калокир выкрикнул, задыхаясь:
– Во имя Перуна! Дайте слово сказать! У меня вести для князя. Он ждет меня!..
– Гляди-ка, по-нашему лопочет! – заметил кто-то.
– Да ромей это! Вишь, куртка на нем какая!
Новый удар древком едва не лишил Калокира сознания. Захлебываясь и цепляясь за камни мола, только и смог сказать:
– Маму вашу леший поимей! Вы что ж, мозгами шевелить неспособны?
– Да он вроде по-нашему лается! – пробормотал один из русов после некоторого замешательства.
И его выволокли из воды на берег. Стояли над жадно хватавшим воздух Калокиром и все сомневались – лазутчик или не лазутчик? Потом решили у десятника спросить.
И тут Калокиру наконец повезло. Десятником береговой стражи оказался не кто иной, как Варяжко. Калокир даже просиял, увидев беловолосого парня.
Да и Варяжко не стал тянуть. Калокир – побратим Святослава, объявил он самым упорным, не желавшим отдавать добычу. И повел мокрого ромея через узкую калитку за стену крепости. А ведь мог и припомнить, как когда-то гневался на него патрикий за то, что Варяжко так и не разыскал сбежавшую Малфриду.
Но привел Варяжко херсонесца не к князю – тот отдыхал, – а к Свенельду.
– А тебя разве не убили? – ошеломленно спросил в первый миг воевода.
Выглядел Свенельд исхудавшим, но стать все та же, гордая, да и кольчуга начищена, словно не в осажденном граде обходил дозорных на стенах, а на смотр явился.
– А тебя? – в ответ спросил Калокир. – Слыхивал я, что ты под Преславой пал.
– Ну, мало ли что ромеи болтают.
– Вот и я о том же.
– Тогда рассказывай, каким ветром тебя к нам занесло?
– Я князю о том скажу.
Свенельд только смотрел, хмуря расходившиеся, как крылья чайки, брови. Не доверяет. А может, и впрямь у них со Святославом свои дела.
Князь и правда почивал. Ныне он редко спит, все больше в думах, в делах. И Калокира за все это время ни разу не упоминал – может, и ни к чему ему побратим-патрикий?
А пока суд да дело, Свенельд привел Калокира в отдельный покой, но угощать не стал – в городе каждый кусок хлеба на счету, а этот изможденным не выглядит. Однако небрит, волосы отросли, грязен, взгляд настороженный и ссадина на щеке.
