— Мой голос звучал ужасно неестественно для меня.
— Верно. Ты уезжаешь во вторник, ага.
— Ага. Назад в реальность. — Я нацепила яркую улыбку, как в рекламе зубной пасты.
Его губы дернулись, но это не была его обычная улыбка.
— Похоже на то. В субботу ночью я буду работать в «Бивере», так что…
— Все в порядке, — щебетала я. Давай, Миа. Больше энтузиазма, ты можешь сделать это. — Теперь, когда ты показал мне, как передвигаться, я буду в порядке сама по себе. Не беспокойся.
— Я просто собирался сказать, что мы можем сесть на ранний поезд завтра.
— В его глазах было беспокойство, Лукас с осторожностью меня изучал. — Но... ты имеешь в виду, что больше не хочешь тусоваться вместе, когда мы вернемся в Париж?
Больше вина. Вот и все. Выпить до последней капли.
— Эм, нет, не совсем. — Я теребила ножку моего пустого бокала. — Я имела в виду, что тебе больше не нужно играть в гида. Я могу справиться сама.
Тишина.
— Ты правда этого хочешь?
Конечно нет, глупенький.
Я открыла рот, чтобы продолжить вечернее достойное-не-меньше-чем-Оскара представление, но Лукас все разрушил, ответив на свой же вопрос.
— Потому что я буду очень опечален, если это так и есть.
О нет. О, Господи. Слезы на подходе.
Отчаянно я оглядела стол. Где, черт побери, бутылка вина? Другие члены семьи болтали и не замечали разворачивающейся между нами драмы, но я знала, что, если не встану и не уйду, плотину внутри меня прорвет.
— Миа? — Лукас потянулся к моей руке.
— Извини. — Отодвинув стул, я подпрыгнула и промчалась мимо других столов, вдоль бассейна, обошла вокруг, к другой части дома.
Я бежала в темноте, заставляя ноги передвигаться на каблуках так быстро, как я могла, благодарная, что в старшей школе я занималась бегом и до сих пор имела привычку делать физические упражнения. Через сад — вы когда-нибудь пробовали бежать по гравию? Это отстой, и тем более, в обуви не для бега. Дальше я пробежала мимо фонтана и весь путь к задней части оливковой рощи. Я бежала так быстро, что даже не могла плакать, легкие угрожали вырваться, а в боку кололо.
Когда я достигла границы виноградника, я рухнула с краю старой каменной пристройки.
Положив щеку на холодную грубую поверхность, я ударила рукой об камень и зарыдала. Я плакала так же сильно, как когда Такер отменил нашу свадьбу, но самое безумное, что сейчас я чувствовала себя еще печальней. В отличие от слез, что были тогда, эти были подпитаны только разбитым сердцем, без злости, сожаления или стыда, чтобы разбавить их.
