— Это имя что-то значит для вас?
Мэтью проигнорировал вопрос.
— Что это был за кошмар? — поинтересовался он.
— В этом кошмаре человек-волк перерезал горло двум ягнятам изогнутым клинком. Трователло видел это снова и снова, и каждый раз… он просыпался с криком. Но только после того, как та женщина произнесла имя Валериани, он написал это. В конце записи он трижды написал слово «Лупо». На нашем языке это означает «волк».
— И это слово — «лупо» — что-то значит для него? — спросил Хадсон.
— Должно быть, да, потому что, когда он надавил на перо в третий раз, оно попросту сломалось.
— После этого он захотел пойти за нами? — продолжал спрашивать Хадсон.
— Да. Я собрал наши седельные сумки, и мы покинули деревню через несколько часов после вашего ухода.
— Значит, это ваш костер я видел. Вы были всего в двух милях от нашего лагеря.
Арканджело нахмурился.
— Костер? В ту ночь у нас не было костра.
— Никакого? Но… — Хадсон замолчал, его глаза сузились. — А вы видели еще кого-нибудь по дороге?
— Ни души.
Хадсон посмотрел на Мэтью и Камиллу.
— Значит, кто-то еще едет за нами. Возможно, за этими двумя тоже.
— Это все еще могут быть просто другие путники, — вновь не согласилась Камилла.
— Нет, что-то здесь не так. — Хадсон пошел к очагу и протянул руки к огню. Он бросил косой взгляд на Трователло, прежде чем снова посмотреть на горящие сосновые поленья. — Кто бы это ни был, он, должно быть, хорошо знает, где мы. Я думаю, нам стоит остаться здесь еще на одну ночь. Укрыться и вести наблюдение.
Если Валериани в Баланеро, он никуда не денется еще некоторое время. Согласны?
— Меня это устраивает, — сказал Профессор.
Мэтью кивнул. Он заметил, что по возвращении из голландского лагеря Хадсон Грейтхауз изменился. Его голос стал громче, а в глазах появился блеск, напоминавший о том человеке, которым он был прежде. И Мэтью был страшно этому рад.
— Нам нужно позаботиться о лошадях, — сказал Хадсон. — Распрягите их и пустите пастись.
Две лошади, на которых приехали Арканджело и Трователло, были привязаны к столбу перед домом.
Лошадь священника была гнедой, а кобыла Трователло — пегой. К седлу лошади Трователло было прикреплено что-то вроде деревянного упора для спины, чтобы всаднику было удобно. Хадсон предположил, что священник попросту держал поводья или привязывал их к своему седлу, чтобы вести кобылу за собой.
— У меня в седельной сумке есть кожаный мешочек с пером, маленькой чернильницей и бумагой, — сказал священник.
