Уж он бы, доведись ему добиться любви такой девушки, не бросил бы ее на целых полгода и не жил бы где-то за лесами и долами, не сидел бы на пирах в княжеской гриднице!
– Я его знаю, княже, – с усилием стараясь казаться спокойным и не выдать, как похолодело все внутри при этих словах, выговорил Зимобор. – Он из Радегоща.
– Да и я его знаю! – заметил десятник Звонец, усиленно протирая слипающиеся глаза. – Помнишь, Вьюга, прошлой зимой драка была?
Кое-кто стал усмехаться при этих словах, вспоминая, как прошлой зимой молодые кмети схватились с посадскими парнями, которым показалось, что пришлые слишком уж досаждают радегощеским девушкам.
Горденя тогда так отличился, что его вспомнили многие.
– Да я отца твоего знаю, вспомнил и тебя теперь. – Князь Столпомир тоже кивнул. – Дружина, говоришь?
Горденя только кивнул.
– Откуда же ей там взяться? Может, варяги?
– Нет, княже, не варяги. Может… – Горденя еще раз оглянулся на Зимобора. – Смоляне, может. Ну, не знаю. Некогда мне было разбирать, пока голову не снесли.
– Завтра утром выступаем, – решил князь и обвел глазами гридницу. – Простите, гости дорогие, пировать на сегодня хватит, остальным спать, чтобы завтра на заре готовы были.
– Нет, княже! – вдруг подал голос Зимобор и шагнул вперед. – Не завтра. Сейчас.
Теперь все повернулись к нему.
– Это еще почему? – настороженно спросил князь. Он очень осторожно принимал решения в конце пира, зная, что думает теперь не разум, а хмель.
– О невесте беспокоишься? – Он мельком взглянул на Горденю, которого отроки уже усадили на скамью в дальнем конце и поили пивом. – А я и не знал, что у тебя в Радегоще невеста. Ты не говорил. Кто она? Чья дочь?
«Твоя, княже!» – хотел ответить Зимобор, но промолчал.
– Надо выступать сей же час! – продолжал он вместо этого. – Ведь там же твоя дочь! Твоя дочь в полон попала! Если сейчас не поспешим, не найдем ее уже никогда! Она – там, в посаде! А посад… – Он оглянулся на Горденю, а тот уже спал, уронив голову на стол, усыпленный теплом и пивом после долгой холодной и голодной скачки.
В его могучем кулаке на столе был зажат кусок хлеба.
Но выступить немедленно не получилось: князь побоялся вести в зимнюю ночь перепившуюся дружину, опасаясь слишком многих потерять в снегу. Дремлющие в седлах и на ходу попадали бы в сугробы и там заснули бы навек. Пришлось ограничиться тем, что пир прекратили, всем было велено спать.
