Папаша в Америке, спасать никто не придет. Только вы… уйдите, не мешайте вершить правосудие! – Он снова был на коне. Мне не было видно, но я представлял, каким огнем вспыхнули сейчас его глаза, как съежились от страха заложники. – А ты все врешь, от начала до конца, это твоя уловка, психиатр. Ты не можешь знать, как мне больно…
Трубка снова захлюпала. Истерика.
– Ты выбрал жертву. Зачем тебе остальные? Отпусти их.
Я пытался представить себя на его месте и понимал, что, возможно, рассуждал бы точно так же. Упирался до конца.
Значит, надо попробовать убедить прежде всего себя.
– Мне трудно советовать, – продолжал я. – У меня тогда советчиков не было, только моя совесть. Она оказалась выше моего желания отомстить. Этот гад вышел из клиники практически здоровым. – Пауза. – Не молчи! Говори! Станет легче!
– Не станет! – отрезал он. – И терять мне нечего! Я остался один!
Еще один шлепок, еще один крик. Он ее бьет! Я почувствовал леденящий холод, пронзивший тело.
– Я любил Оленьку. Мы познакомились по Интернету и сразу стали встречаться.
Она была для меня – все. Была… В тот день она шла на занятия, она поступила на курсы дизайнеров, она была такой умницей, фантазеркой. Эти густые красивые волосы и бежевое платье с орнаментом… Оно ей так шло… А эта опаздывала на встречу. Уже загорелся красный, но она решила проскочить!..
Я понимал, что у заложников, слышавших его рассказ, может начаться стокгольмский синдром – сочувствие к террористу. Если они узнают, кто истинный виновник случившегося, бедной Лере Петренко не позавидуешь.
– Сергей, тезка, твой гнев понятен… Я не знаю, как бы поступил на твоем месте. Но я на своем, а ты на своем…
– Какое место?! Какое, к черту, место?! – Он сорвался на крик. – Я был на своем, когда у меня была жена! Сейчас ее нет, и места у меня нет…
Время словно застыло. Утренняя прохлада, зловещие блики на фюзеляже самолета, ком в горле…
– Ты поставил ей памятник? – спокойно спросил я. Третий нокдаун потребовал от меня невероятных усилий.
Трубка молчала.
Я слышал лишь его дыхание и отдаленно – приглушенный плач Леры. Осторожно продолжил:
– Кто будет приходить к Оле на могилу? Ты подумал, как ей будет одиноко?
– Не смей, – перебил он меня, однако былой уверенности в его голосе я не почувствовал. – Это мое, никого не касается.
– Конечно. Но своим поступком ты очень ее огорчишь.
– Это не твое дело.
– Я понимаю, Сергей. Но если ты убьешь хоть одного заложника, ты уже никогда не придешь к ней на могилу.
