Последнее, правда, уже мои выводы, сделанные на основе рассказов Солнцевой и кратких характеристик, выданных на всю банду Харлея.
Собственные наблюдения я добавила позже. Присовокупив к ним довольно нетипичные способы убеждения, которые довелось ощутить на своём собственном опыте.
К слову, не самом-то приятном, да.
Убрав со стола мешавшие работать цветы, отправила в верхний ящик стола предлагавшуюся к ним записку. Открывать не стала, здраво рассудив, что сейчас любые слова в исполнении Верещагина, пусть даже просто написанные на листе бумаги, вряд ли упадут на благодатную почву.
Скорее уж я демонстративно одену ему на голову вазу, и мне будет совершенно наплевать на то, как же это будет выглядеть со стороны. Поэтому, убрав записку, я просмотрела бумаги, рассортировала их и взялась за так полюбившуюся мен сортировку почты.
И пока я разбирала чужие, местами жутко корявые, попытки незнакомых мне людей упражняться в словоблудии, а местами и в софистике, выписывая отдельным файлом попадавшиеся среди них пёрлы (вплоть до эротического содержания), все мысли о букете, его дарители и послании напрочь вымело из головы.
С другой стороны, было бы странно, если бы я продолжала об этом думать. После вчерашнего мне не хотелось не то, что говорить с ним, смотреть спокойно на этого придурка и то, с трудом получалось. Так что ничего удивительного, что найдя очередное письмо очередной поклонницы невероятного Илюшенички-печенюшечки (представив реакцию Харлея на такое коверканье его имени, я прыснула, зажав рот рукой, чтобы не заржать), меня больше занимала мысль, дать почитать сей шедевр Неаполь или поберечь нервы ребёнку?
И я сейчас не про неформалку говорю.
Та на такие фантазии только поржёт, да искренне подивиться чужой деградации, неумолимой и беспощадной. А вот автору такого шедевра она вполне может помотать нервы и вынести мозг, ласково, нежно и с любовью.
Исключительно из любопытства и ради собственного удовольствия.
В глубине души шевельнулось что-то похожее на сочувствие, но было задавленно железной рукой и письмо отправилось на печать.
Без цензуры и, так сказать, сглаживания острых углов. А в ежедневнике появилась многозначительная надпись «Рандеву с Неаполь», что бы уж точно не забыть."
"Закончив с приятным развлечением, отлично поднимающим настроение, я занялась посланиями от поставщиков. И вчитываясь в сухие строчки официальных писем, не сразу заметила, как в кабинет кто-то вошёл.
