Вдруг ее разнесет от одной пули?.. Надо сосредоточиться. Надо постараться успокоиться, хотя сам призыв успокоиться в такой гиблой ситуации звучит кощунственно…
– Еще правее! Твоя голова мне мешает!
– Я не могу больше! – простонала Ирэн.
Все беды на земле от баб! Какого черта она приперлась в эту часть? Почему она всегда делает то, что хочет, а не то, что говорит ей начальник, то есть я? Если бог поможет нам, если мы выберемся отсюда живыми – уволю ее к чертовой бабушке из агентства! И наберу одних мужиков…
Я затаил дыхание и выстрелил.
Ирэн дернулась, словно от боли.
– Ну?!
– Нет, ничего, – жалобным голосом ответила Ирэн и звякнула наручником.
Я снова прицелился. Пуля «калашникова» с такого расстояния насквозь пробивает шейку рельса! А уж с какой-то гребаной цепочкой она запросто справится. Надо только попасть точно в звено…
Еще один выстрел! Звякнул металл. Рука Ирэн, прикованная к ракете, упала словно подбитая птица. Свободна! Я спрыгнул на землю. Ирэн на четвереньках выползла из-под трубы.
На ее лице не было ни кровинки. Я протянул ей автомат.
– Оружие можешь держать? – зло спросил я, голосом показывая, что не намерен цацкаться с ней и требую, чтобы она немедленно взяла себя в руки. Ирэн поняла меня. Она резко и с силой выдохнула из груди воздух, вскинула голову и насколько могла твердо ответила:
– Могу…
Я схватил Новорукова за ворот и поднял его на ноги. Ствол автомата уперся ему в грудь.
– Все, Новоруков!! Все!! – закричал я ему в лицо. – Заканчиваем все дебаты, споры и просьбы!! Ты немедленно останавливаешь запуск ракеты!! Ты это сделаешь вопреки своему желанию поставить мир на колени!! Ты это сделаешь, потому что хочешь жить!!
Он стоял передо мной и покачивался, словно пьяный.
Его глаза ничего не выражали. Он не боялся меня. Он знал, что до старта ракеты я его не убью. А потом… потом, когда счет жертвам пойдет на тысячи и десятки тысяч, его смерть уже ничего не изменит.
– Кирилл, осталось тринадцать минут, – прошептала за моей спиной Ирэн. – Надо уходить…
– Куда?! – хриплым голосом заорал я.
– Куда уходить, дура?! Ты понимаешь, что мы потом до конца своей жизни не простим себе этого!! Мы!! Не простим себе!! Этого!!
Новоруков, избитый, слабый, жалкий, стоял передо мной, а я ничего не мог с ним сделать. Он торжествовал. Он просто стоял и смотрел на меня, а я умирал от бессилия. Если бы он потребовал, я бы встал перед ним на колени. Собственно, я уже стоял. А он плевал в меня… Маленький, слабый, ничтожный человечек.
