Иногда я ненавидела мать за то, что она взяла с меня столь тяжелое обещание. Возможно, мозг ее был затуманен лихорадкой и она сама не понимала, чего требует. Или наоборот, близящаяся смерть показала ей истинную природу ее мужа и старших дочерей.
Я положила дочиста облизанную вилку и вытянула усталые ноги. В очаге догорали последние поленья. Зато болтовня моих сестер после сытного ужина вспыхнула с новой силой. Как всегда, Неста упрекала односельчан за отсутствие хороших манер и неумение говорить учтивые слова.
Потом им досталось за дурной вкус по части тканей. Странствующие торговцы сбывали им разную дрянь, а эти простаки и особенно простушки верили, будто покупают тончайший шелк и шифон. С тех пор как мы обеднели, прежние друзья отца и подруги моих сестер забыли о нашем существовании. И теперь сестры вели себя так, словно вынуждены довольствоваться второсортным обществом местных крестьянских парней.
Я глотала горячую воду из кружки — денег на чай у нас не было — и вполуха прислушивалась к словам Несты.
— И тогда я ему сказала: «Любезный сударь! Учитывая безразличие, с каким ты высказываешь свою просьбу, я ее, естественно, отклоню!» Знаешь, что́ мне на это ответил Тимас?"
"Неста обращалась к Элайне, внимавшей с раскрытым ртом. Отец, как всегда погруженный в туман воспоминаний, не прислушивался, а лишь благосклонно улыбался своей любимой Элайне. Единственной из дочерей, которая удостаивала его разговорами.
— Не о Тимасе ли Мандрэ речь? — перебила я Несту.
— Помнится, он — средний сын здешнего дровосека.
Серо-голубые глаза Несты сощурились.
— О нем, — коротко ответила она и вновь повернулась к Элайне.
— И чего же он хочет? — спросила я и поглядела на отца.
Ни малейших признаков тревоги. Казалось, он вообще не прислушивается к болтовне дочерей.
— Он хочет жениться на Несте, — мечтательно произнесла Элайна.
Я удивленно заморгала, а Неста вскинула голову. Знакомое движение. Так вели себя хищники.
Быть может, стальная твердость и неуступчивость ее характера обеспечили бы нам лучшие условия жизни? При ее хватке мы, пожалуй, даже смогли бы снова разбогатеть. Но Неста продолжала оплакивать наше былое положение в обществе, а его — плачь не плачь — уже не вернешь.
— Тебе-то что, Фейра?
Мое имя в ее устах прозвучало как оскорбление. Я до боли стиснула челюсти.
Отец сел вполоборота к нам. Обижаться на ее шпильки — ужасно глупо.
