— Но буду постарше это девочки с косичкой, — Цежу сквозь зубы.
— Ты пей чай, — мама закрывает холодильник и возвращается за стол. — Вот козел.
— Ой, мам, прекрати. Мне не это надо, — отставляю кружку и подпираю лоб ладонью. — А что надо?
Выдыхаю, поднимаю взгляд и кусаю губы.
Мама по моей твердой просьбе не лезла в наши отношения и папу всеми силами старалась сдерживать. Они не водили вокруг меня хороводы с охами и ахами, жалостью, советами и оскорблениями в сторону непутевого зятя.
Я их попросила об этом, потому что я ведь сильная и гордая, и сама могу справиться с делами сердечными.
— Я не знаю, мам, — едва слышно отвечаю я. — Не знаю.
Мама протягивает руку и сжимает мою ладонь. Я не плакала при ней, не скулила, но она все равно знает, что я все еще люблю Германа.
— Я могу задать вопрос?
Киваю. Сейчас мне не молчание нужно.
— У вас так и не случилось разговора? Нормального разговора…
— Мам…
— Нет? — мама немножко хмурится. — А помнишь…
— Мам, — я вытягиваю руку.
Теперь я не откажусь от молчания.
Умеет мама все взять и перевернуть.
— А помнишь, как ты требовала, чтобы я вела разговоры с твоим отцом, м? — смотрит на меня прямо.
— Это другое…
— Чего ты боишься, Фиса? — мама тяжело вздыхает. — Герман и нас заколебал с тем, что приходил и требовал того, чтобы ты с ним поговорила. Нам бы его с лестницы спустить, лицо подправить, но ты потребовала, чтобы мы были к нему ровными и отстраненными, потому что ты все решила.
— Да! — повышаю в отчаянии голос и замолкаю, испугавшись, что Афинка может проснуться.
— Молодец, — мама мягко улыбается, — но, видимо, решить будет маловато, верно? Так вот, чего ты так боишься в разговоре с Германом?
— Я не хочу с ним разговоров…
— Ути-пути, — мама смеется, и в уголках глаз расцветаю морщинки. — Я тебя вырастила, Анфиса, пережила твой подростковый бунт, и могу точно сказать, что ты хочешь, но боишься.
— А что он мне скажет? — фыркаю я. — Назовет бревном в постели?
— Ну, назовет, — мама скрещивает руки на груди. — Что дальше?
— Это обидно…
— Ну, обиделась ты, — мама кивает, — да, очень сильно обиделась, поэтому сама ему в ответ что-то говоришь, верно?
Моя мама — та еще заноза, и сама виновата в том, что позвала ее заглянуть ко мне и попить чайку.
И она права, я боюсь не того, что Герман завалит меня претензиями. Я боюсь того, что меня прорвет перед ним на отчаянные эмоции, в которых я буду слабой.
А я не хочу быть рядом с ним слабой.
Он потерял эту привилегию, когда выбрал другую женщину.
