– Викоша, – почти ласково проговорила она сорванным голосом.
Немировский не услышал, он саданул себя кулаком в лоб.
– А-а… К-а, – пробормотал он. – Так вот же в чем дело!
Сбивая на пути стулья, Виктор Филиппович бросился в кабинет. Там начал вырывать ящики из письменного стола так, что они отлетали на ковер, пока не нашел картонный кубик в масляных пятнах. Зубами разорвал приклеенный клапан и проверил содержимое. Девять патронов были на месте. Он сунул в карман коробку.
– А-а… К-а, – повторял он. – Ладно-ладно, будет вам!
Ольга Петровна попыталась встать у него на пути, но Виктор Филиппович смел ее в сторону.
Ирина страшно закричала, когда увидела, как упала сестра. Ольга Петровна резво вскочила, показывая, что с ней ничего не случилось. Немировский выскочил из дома на мороз, но вернулся за пальто с меховой подкладкой. Только теперь он заметил женщин.
– Что… ведьмы черные слетелись, – проговорил он зло и устало. – Все ведь перед глазами, а я как слепой был… Гришка жизнь отдал, а я… Ну, ничего, он не смог, уж я постараюсь, закончу начатое, как брат попросил.
Где все началось, там все и кончилось.
Немировский выскочил в сад и побежал к улице. Ирина кинулась следом, выскочила на крыльцо дома.
– Викоша! Вернись! Прости! – кричала она так, что ее слышала вся улица. Даже городовой на дальнем посту встрепенулся. Все было напрасно. Виктор Филиппович убегал все дальше в ночь, исчезая и растворяясь в ней.
Ольга вышла следом, закутывая голову в теплый платок.
– Все плохое кончается, – проговорила она.
– Будь сильной. Ничего уже не поделать.
Ирина дрожала от холода.
17В Каретном ряду в доме Мошнина давненько прописался один из московских театров-табакерок. Прозвище, каким наградил театр один известный репортер, к курению вообще и к табаку в частности отношения не имело. По сравнению с императорскими Малым или Большим театрами этот зрительный зал со сценой мог бы поместиться где-нибудь позади кулис, как табакерка в кармане. Тут играли спектакли артистический кружок любителей, потом давались немецкие спектакли, а с год назад театр арендовал бойкий антрепренер, который дал ему свою фамилию «Виоль», а вместо пьес, повышающих моральный дух москвичей и заодно решающих великие вопросы бытия, открыл кафешантан.
Хоть московский кафешантан походил на парижский оригинал, как варенье из крыжовника на духи, публика была довольна. Билеты раскупались бойко.
Афишу Пушкин читать не стал. Он имел представление, чем развлекают в этом театре.
