В группе же дружбы не существовало: в мире спорта процветает соперничество и зависть, редко где встретишь настоящую родственную душу.
Заворачиваюсь в одеяло, чтобы согреться, и закрываю глаза. Во сне легче переносить температуру и слабость, а ещё сон если не лечит душу, то хотя бы восстанавливает тело. Но это при условии, что нет сновидений. Меня же они одолевают, подкидывая, как назло, самые сладкие и самые нежные эпизоды.
— Я так соскучился, — шепчет Ромка, сгребая в медвежьи объятия.
От него пахнет потом, сам он мокрый и взъерошенный после тренировки, но я ни за что на свете не хочу, чтобы он размыкал руки.
Если возможно, хочу простоять сутки, уткнувшись в его надежную грудь.
— Моя сладенькая, — щекочет ухо его шёпот, а наглые лапы уже задирают футболку.
Пальцы касаются кожи спины, и предательские мурашки разбегаются вверх по позвоночнику. Одна ладонь скользит на живот и останавливается. Я…на грани…Рома внимательно смотрит в мои глаза, но я качаю головой.
Нет. Не готова
Мне хочется сказать «да», хочется до такой степени, что кипит кровь, но страх парализует и остужает пыл.
Я останавливаю Ромку, и он шумно выдыхает, всё ещё удерживая. Его грудная клетка ходит ходуном, а пальцы по инерции сжимаются и разжимаются, но он справляется и начинает целовать невесомо, бережно…
Бережно… Неужели человек может носить постоянно маску и быть таким лицемером? Я… запуталась. В моём воспалённом сознании на грани реальности и бреда проносятся картинки прошлого и настоящего.
День сменяет ночь, ночь сменяется днём. Не знаю, сколько я лежу в горячке, но когда в очередной поход за водой вспоминаю про брошенный где-то телефон, раздаётся звонок в дверь.
* * *"
"Сердце ухает вниз, а затем начинает стучать с перебоями. И без того хриплое дыхание вырывается громче, а в голове начинают орать медные тарелки, которые оглушают сознание полностью.
Я волнуюсь…
Я боюсь…
Я… сомневаюсь…
Если за дверным полотном окажется тётя, которая привела поддержку в лице знакомого нотариуса? В моём положении они могут сделать всё, что угодно.
Крики тёти и здорового человека способны доконать, что говорить обо мне с температурой выше тридцати восьми?
Слабость усиливается тем, что я не могу себя заставить даже сгрызть сухарик, в который превратился некогда мягкий батон.
Открыть или нет?
Наверное, молчание не принесет облегчения, ведь у тёти есть ключ.
