Очень поздно доходит, кто мог оставить мне подарок. Я же не глупая и наивная, а повелась. Снова поверила в людскую доброту. Снова…
Взлетаю, совершенно отключая голову, потому что адские ощущения перекрывают все мысли. Отрабатываю чисто на автомате. Тело помнит, а руки и ноги выполняют.
Встречаюсь с Надей и тихо стону: я перепутала стороны. Изначально это была моя партия и ленты находились справа, но после корректировки я должна была начать с левой стороны. Хорошо, Надежда быстро сориентировалась.
— Юлька, держи!
Мы соприкасаемся кончиками пальцев, но Надя вдруг крепко хватает меня за запястье.
Шепчет громко и со страхом.
— Держи!
Хватаюсь за неё и забываю обо всём. Расширенными от ужаса глазами наблюдаю, как рвётся наверху кусок материи. За музыкой не слышно, но у меня чувство, что этот треск оглушает…
Глава 47
Юля
Страх и паника отступают, когда я на одну секунду прикрываю глаза и дёргаю Надежду на себя. Хореограф мог бы гордится, потому что именно он бился над нашим умением взять себя в руки.
— Юль!
— Держись за мою, — выдыхаю с хрипом, чувствуя, как заходится сердце.
Заканчиваем программу, забыв про чистоту номера. Руки дрожат, а голова кружится от пережитого.
Нас спускают, но финальную стойку мы еле отрабатываем. За импровизированными кулисами стоит разъяренный Виталий, но замечаем пока лишь мы с Надей, потому что смотрим в его сторону.
Нам… тоже есть, что сказать…
Стоит группе скрыться под аплодисменты и свист, нас буквально вносит в комнатку отдыха.
Я срываю маску и бросаю на пол, потому что жжет уже не просто невыносимо.
Мне кажется, кожа слетает с куском ткани.
Поворачиваюсь к столику, чтобы схватить воду…
— Твою… Свити? Твою мать… мать твою! Сахарова!!!
Виталий, забыв, видимо, про свою ярость, перехватывает мою руку и кричит кому-то, чтобы срочно позвали баристу. Он бывший медик, решивший кардинально изменить жизнь.
Девчонки в шоке визжат, но ни одна не подходит. Только Надя молча обнимает. Я не сразу понимаю, что она таким образом не даёт повернуться к зеркалу.
Скидываю её руки и под пристальным взглядом всех подхожу к стене. Отшатываюсь и зажмуриваюсь в надежде, что показалось. Но нет. Кожа на лице пылает в прямом смысле — не красная, а бордовая, с кровавыми ссадинами на щеках и подбородке.
Слёзы усиливают боль, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы они не стекали на лицо.
В таком положении нас застает бариста. С его приходом оглушающая тишина прекращается, все одновременно выдыхают и начинают обсуждать выступление.
