Сбрасывая с плеч серьезность, которая ему так идет, несмотря ни на что, но я привыкла видеть его с ухмылкой и невольно засматриваюсь на это преображение.
– Ну и к черту тебя! Упрямая ты Коломбина! – говорит в сердцах. – Дурачина, он и есть дурачина!
– Извини. Мне не стоило говорить.
– Да ладно, сам виноват. Стоило просто подумать.
– Вот поэтому я и не люблю курильщиков.
– И давно не любишь?
Я пожимаю плечом.
– Лет пятнадцать. С тех пор, как отец едва не сгорел от одной неаккуратно брошенной спички.
Мы снова молчим, глядя друг на друга, пока подбородок Рыжего не указывает в сторону гаража.
– Я видел его здесь – твоего отца. Он механик?
– Да.
– Теперь ясно.
Что ему ясно – непонятно, но настроения докапываться до сути – нет.
– Ты странная девушка, Коломбина. Я все еще не могу понять тебя.
А я не могу прочитать его взгляд. Не хочу, боясь увидеть там разочарование или скуку. Такую же явную, как блуждала в голубых глазах тем вечером, у клуба, когда руки парня обнимали брюнетку. Уж лучше досада.
Да и вообще…
– Как все.
– Ну да? – он позволяет себе усомниться в моем признании, и вот теперь его ухмылка совсем уж прежняя. – Знакомые мне девушки чаще всего пахнут духами и предложением, а ты, Коломбина, – краской. А еще растворителем, и вообще… не пойми чем. – Он чуть склоняет голову. – Дустом, что ли?
Я удивленно моргаю. Что он сказал?
– Не нравится, не нюхай! Да уж, не розами!
– Очень надо! Да от тебя на три метра химикатами разит! Хоть сейчас в санстанцию отправляй работать.
Зашла в помещение – и тараканы дохнут!
– Ну, знаешь! – Мы снова замираем, неожиданно оказавшись слишком близко, и я сердито поджимаю рот, чтобы не наговорить лишнего.
– Что, снова будем кусаться, Коломбина? – спокойно интересуется Бампер, пока я, запрокинув голову, кромсаю его взглядом на мелкие кусочки."
"– Ты зачем сюда приехал, Артемьев? – мне все же удается сказать это почти ровно. – Кто тебя звал? Что, совесть замучила?
И вновь самоуверенный росчерк губ, и приподнятая в вопросе бровь.
– С чего бы вдруг, милая?
– С того, что сказал правду. О моей доступности. Так не волнуйся! Переживу как-нибудь! – моя рука вздрагивает, когда я отвожу от лица брошенную на щеку ветром прядь волос, никак не желающую быть послушной. – Уж какая есть! Еще бы ты оказался подальше… и вообще… вообще все было бы замечательно. – Заканчиваю не так уверенно, погружаясь в глубину немигающих глаз. Понимая, что горожу сейчас одной мне понятную чушь.
