Его шестёрки просто так на людей не кидаются, им резону нету. Они у Сутулого все по номерам расставлены, как на охоте, и в свободное время все как один – добропорядочные граждане и ударники каптруда. В уличные драки не встревают, гоп-стопом не промышляют.
– Что это значит? – забеспокоилась Тонечка.
– Это значит, что к пацану их Сутулый послал за каким-то надом. А какие у пацана могут быть тёрки с Сутулым?!
– Да он ребёнок совсем! – Тонечка беспомощно посмотрела на мужа. – И приличный, рисовать любит, собак жалеет.
– Так точно, любит, жалеет, – подхватил подполковник Мишаков. – И приличный! Только хорошо бы приличный всё же нам сказал, по какому делу его метелили!
– Я выясню, – пообещала Тонечка. Она должна защитить парня! Неизвестно пока, от чего и от кого, но должна! – Он мне всё расскажет.
– Тогда и дело у нас веселей пойдёт!.. Ну, господа офицеры, вызываю задержанного?
Тут Мишаков стал серьёзен и сказал внушительно:
– Я на должностное преступление иду, прошу это держать в голове. Никаких свиданий задержанному не полагается, кроме адвоката.
Поэтому посажу я вас вот таким манером.
Он отодвинул стулья от приставного стола и поставил как-то на редкость неудобно, далеко, возле шкафа.
– Попрошу с мест не вскакивать, на середину кабинета не выбегать. Присаживайтесь, Антонина Фёдоровна!..
Тонечка прошла и присела. Вид у неё сделался растерянный.
– Что ты? – спросил Герман. – Камера, видишь, как висит? Этот угол в слепой зоне. Камера нас не видит. Нас как будто нет, а мы здесь.
Она посмотрела – и правда камера!.
. Она и внимания не обратила!..
Мишаков распахнул дверь в коридор и кивнул кому-то. Тотчас конвоир в форме ввёл в кабинет Кондрата Ермолаева.
– Там подожди, – велел Мишаков конвоиру. – Задержанный, проходите, проходите, не стесняйтесь!..
Кондрат огляделся и кивнул Герману с Тонечкой.
– Здорово, – сказал Герман негромко.
Кондрат усмехнулся, потирая запястья, видимо, наручники с него сняли только что:
– Бывало и здоровее!..
Мишаков подошел к окну и стал неторопливо поворачивать стеклянную палочку – закрывать жалюзи.
Окон в его кабинете было три, и пока он их закрывал, все молчали.
– Ну, вот и хорошо, – сказал он, закрыв последнее, прошел на своё место, уселся и вытащил какой-то бланк. – Присаживайтесь, присаживайтесь, задержанный.
Кондрат Ермолаев посмотрел по сторонам, нащупал глазами камеру, взял стул и сел так, чтоб камера не видела его лица."
"– Каяться будем, задержанный? – продолжал Мишаков, взял ручку и уткнулся в бланк.
