Так что, благодарствую за внимание, Господь заботой не обходит… – Глава порубежной стражи размашисто перекрестился, поклонился на восток. – И в крепости у нас ныне благолепие. Князь Тушин в отъезде, но второй воевода дело знает крепко. Недавно, Василий Ярославович, приступ сорока тысяч литовцев отбил да почитай всех их положил под стенами, а кого в озере утопил. Государыня в честь победы той храм Святой Троицы поставила, слыхал[8]? С тех пор спокойно у нас, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Правда, срок перемирия здешней зимой, сказывают, к исходу приходит[9].
Ну, да припасов у нас полно за стенами, а силы у литовца да ляха супротив нас ныне нет. Не сунутся. А у тебя как дела, Василий Ярославович? Что супружница твоя, Ольга Юрьевна? Как сын? Здоров ли, растет?
– Андрей! – громко крикнул Лисьин.
Зверев, чуть выехав вперед, поклонился.
– Возмужал, возмужал, – признал порубежник.
– Новик! – кратко сообщил боярин.
– Смотрю, волосы торчат из-под шапки.
– Не посвящен еще, Бажан Ветранович. Новик.
– А-а… – вздохнул порубежник.
– Вижу, вижу… Вижу, собрался ты куда-то, Василий Ярославович, и с сыном, и с холопами своими, и обоз ведешь…
– Обоз пустой, сам смотри. А что с сыном и холопами… Так ты о чем намекаешь, боярин?
– Сказывали, человек твой доверенный в Литву ушел, Василий Ярославович. Вроде как с королем польским о достойном имении уговариваться…
– Ярыга[10] это! – злобно рявкнул Лисьин и стукнул кулаком по седлу. Конь фыркнул, отошел чуть дальше. – Ярыга проклятый, отрыжка дохлого енота! Так дела мои в Луках Великих вел, что подворье разорил дочиста и пятнадцать гривен долга на мне оставил.
А как головой выдали, так еще и сбег, жену и двух девок бросив. Серебра, мыслю, казну с собой унес. Ему в Литве лепко, кто тут спорит. А что доверен – то как поймаю, на первой же сосне повешу такого доверенного, дабы далече видно было, как ноги его брыкаются.
– Я тебе верю, Василий Ярославович, – кивнул глава стражи. – Ан слухи разные бродят.
– Что мне слухи, Бажан Ветранович? – Лисьин развернулся, рывком поднялся в седло.
– Не видишь, ни жены, ни дворни не везу! А кабы и вез – я боярин вольный!
Он пустил коня шагом прямо на порубежника. Холопы, не дожидаясь приказа, двинулись следом.
– Все мы бояре вольные, – отступил с дороги глава стражи. – Да государи ныне обидчивы. Сигизмунд, сказывают, зело на князя Друцкого обижен, что тот руку московскую принял. Хотя в праве своем князь. Но земли его к порубежью близки… Как бы чего не вышло.
