Дата рождения неизвестна, умер в тысяча четыреста пятьдесят пятом году.
— Жаль, что ты завтра уезжаешь. Мне нужны такие люди, как ты.
— Это для чего же?
— Для моего представления, конечно. Мы устраиваем сражения людей с динозаврами! Динозавры у нас актеры в костюмах, а такие, как мы с тобой, изображают человечество в минуту опасности. Учитывая разницу в размерах, выглядит впечатляюще. У меня каждый вечер аншлаг.
За четыре года общения Виола глубоко меня изменила. Я осознал это особенно четко, когда ответил ему — я, французик, сын неграмотного итальянца:
— Динозавры и люди не были современниками.
Бидзаро как-то странно посмотрел на меня и присвистнул:
— Да ты образованный карлик!
Я вскочил:
— Я не карлик.
— Да ну? А кто тогда?
— Я скульптор. Великий скульптор. Когда-нибудь им стану.
— Заметано. А пока не стал великим, если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. Заплатишь?
Он залпом прикончил свое питье и ушел, засунув руки в карманы, провожаемый моим ошеломленным взглядом.
Тут же возник официант и протянул ко мне руку:
— Одна лира."
"У меня не было денег, никогда не водилось, да я в них никогда и не нуждался. Он это понял и схватил меня за воротник.
— Мимо Виталиани?
Перейдя трамвайные пути, к нам приближался мужчина. Не старый, до сорока, но взгляд добавлял ему еще несколько десятилетий. Правый рукав висел пустой, лишенный сильной здоровой руки, которая когда-то наполняла его. Он вернулся с фронта вместе с ранними морщинами на лице и страшными видениями, которые будоражили его тело даже в часы бодрствования и заставляли невольно сутулиться и втягивать голову в плечи.
— Я Филиппо Метти. Ты должен был ждать меня у вокзала.
— Извините, маэстро. Я…
— Одна лира, — повторил официант.
Метти оценил четыре стакана на столе и вопросительно приподнял бровь:
— А ты, я вижу, даром времени не теряешь.
— Я не…
— Ладно. Я тороплюсь, в конце концов. Но предупреждаю, в мастерской не пьют, — сказал он, расплачиваясь.
Меня абсолютно не волновала его мастерская. Прежде всего я хотел уехать из этого города. Вернуться домой, узнать, как Виола, хотя эта поездка, по сути, отвлекала меня от мыслей о ней и о том, что после такого падения люди не выживают. Я хотел как можно скорее покончить с Флоренцией. Как будто такое возможно. Флоренция была как Виола, мне вскоре предстояло это понять: ранимая, несгибаемая и нежная. Она сама решала, когда все закончится.
