— Как я до этого докатилась?
Ее глаза испепеляли меня, как тогда, восемнадцать лет назад, когда я осмелился уйти, не оглянувшись. Причина наших постоянных распрей, возможно, была просто в ностальгии по прежнему праведному кипению чувств, по тем временам, когда рыцари были добрыми, а драконы злыми, любовь куртуазной и каждая битва — оправданной благородной целью.
— Я докатилась до этого, Мимо, точно так же, как ты, когда стал обслуживать банду подонков. Потому что нужно втыкать в землю саженцы и электрические столбы.
— Но ты могла бы уйти от него.
— Это так не работает.
Из сарая вышел Абзац, которого я теперь старательно называл Витторио. Он вздрогнул, увидев нас, как будто минуту поколебался, наконец сел рядом на бревно и стал смотреть в поля. С тех пор как ушла Анна, он похудел. Густая, рано поседевшая борода контрастировала с залысинами.
— Хороший будет урожай, — заметил он, — благодаря воде из озера.
Виола обвела сады серьезным внимательным взглядом.
— Стефано дурак. Да, сегодня есть вода, а через год? Через десять лет?
— С Гамбале невозможно договориться, — сказал я, как настоящий житель нашей деревни, которым я стал.
— Либо действовать силой, либо и дальше терять деревья.
— Всегда можно договориться. Откуда берется насилие?
— Мужское? Или вообще — насилие Человека с большой буквы?
— Нет никакого Человека с большой буквы. И вы, мужчины, тоже просто люди, с маленькой буквы. Ну тогда скажи, вот мне интересно, почему вы так жестоки, так любите насилие, а? — Виола так смотрела на меня, словно и вправду ждала ответа.
— Может, вас кто-то обидел, бросил? Но кто вас покинул? Мать? Если это так, то почему вы так жестоки с женщинами, со всеми на свете будущими матерями?
— А женщины что, не бывают жестоки? — прошептал Витторио.
— Конечно, мы жестоки. К себе, потому что нам не придет в голову нарочно причинять кому-то страдание. Но ведь насилие, которым мы дышим и которое нас отравляет, должно как-то выплеснуться.
Возле мастерской послышался звук шин, потом два гудка.
Витторио вскочил:
— Я посмотрю! — Он сорвался с места, как всегда делал раньше, когда наш с Виолой спор принимал слишком серьезный оборот.
Когда Витторио скрылся за углом сарая, она заговорила, не глядя на меня, устремив взгляд куда-то к горизонту:
— Слышал про маврикийского дронта?
— Нет.
— Он более известен как додо.
— А, это же такая птица?
— Вымершая. У нее была особенность — она не умела летать. Я дронт, Мимо.
