И очень хорошо. Мне вскоре исполнялся двадцать один год — совсем не тот возраст, когда считают, что в прежние времена все было лучше. Я как раз и проживал те прежние времена, о которых буду жалеть в дальнейшем.
— Здравствуйте, я хотел бы поговорить с синьориной Орсини.
— Как вас представить?
— Синьор Мимо Виталиани.
Как ни смешно величать себя синьором, надо произвести впечатление на дворецкого.
— Не вешайте трубку, я проверю, может ли она говорить.
Я ждал, прислушивался, в надежде уловить какой-нибудь звук из Пьетра-д’Альба.
Свист ветра в ветвях, если окно открыто — на дворе же август. Но гвалт снаружи, звон больших и малых колоколов, треньканье телефонов, шум автомобилей, сворачивавших на виа делла Поста, прочно пригвождали меня к Риму. Я задыхался в телефонной кабине, придавленное трубкой ухо вспотело, я следил за снующими мимо людьми, миряне и прелаты грациозно кружились на мраморном катке почтового зала.
Послышался шорох, вежливое покашливание, затем снова голос слуги:
— Господин Виталиани? Извините, но синьорина Орсини не желает с вами разговаривать.
Я так настроился на такой ответ, что почти услышал его, но оператор этих слов не произнес. Я чуть не повесил трубку.
— Господин Виталиани? — повторил он.
— Да, простите, я здесь.
— Не вешайте трубку, соединяю вас с синьориной Орсини.
По кабелю пробежала серия щелчков, отзвуки чьих-то голосов, искаженных расстоянием. Потом возник голос Виолы:
— Алло!
Чуть охрипший, может быть, чуть более серьезный, но в нем была вся Виола, и вдруг Пьетра-д’Альба заполонила мою кабину летним зноем, запахом иссушенных солнцем полей.
Я сполз по стенке и сел на пол кабины.
— Виола, это я.
— Я знаю.
Наступило долгое молчание, полное сосновой камеди, глубокой радости и ужаса.
— Я рада твоему звонку, Мимо, но у меня мало времени. Подготовка к свадьбе в самом разгаре.
— Вот именно. Я поэтому и звоню.
— Да?
— Я звоню, чтобы спросить…
— Да? — повторила Виола.
— Ты уверена в том, что делаешь? Точно уверена?
Снова молчание, на этот раз очень короткое.
— Положись на меня, Мимо.
Затем она повесила трубку.
Рим — город, где многое случилось у меня впервые. Первый поход в кино в том же году, «Мацист в аду», вверг меня в такой ужас, что я поклялся больше никогда не ложиться на могилы. Первая опера — «Отелло» Верди, вызвавшая у меня скуку. Первая доза кокаина, конечно, и мой первый заказ от светских властей. Мэрия Рима неожиданно вышла на меня с предложением создать статую Ромула и Рема.
