"
"Я уже два года не читал книг. Но не все узнается из них. Я познал загульное пьянство, с восторгом и отвращением листая его сумрачные страницы. И все же мне недоставало бумаги, запаха вощеного дерева и пыли библиотеки Орсини. «Приключения Пиноккио» — последняя книга, которую Виола дала мне прочитать перед аварией. Не подумав, я сделал то, что запрещал себе все эти дни: вернулся к вилле Орсини.
В окне Виолы тихонько пульсировал красный свет фонаря, накрытого шарфом.
В дупле лежал конверт. Я не помню, как выскочил из мастерской.
Только увидел свет, наш сигнал, и вот я уже я здесь — запыхавшийся, с горящими от холода легкими. В конверте простой листок, почерк Виолы — более убористый, чем прежде, экономный в усилиях, но узнаваемый по непомерно длинным палочкам и петлям под строкой: «Завтра вечером, в четверг, на кладбище».
Была среда, значит, она положила письмо вечером этого же дня. Вызов со свойственной Виоле безапелляционностью — как я мог не увидеть ее сигнал? Мне ведь делать больше нечего, только сидеть и дожидаться, пока она подаст знак.
Я вернулся в мастерскую. Разбудил Абзаца и попросил отвезти меня на станцию Савона, откуда на следующее утро я сяду на первый поезд.
— Первый поезд? Первый поезд куда?
— В Рим.
Если Виола думает, что может игнорировать меня в течение двух лет, сказаться нездоровой, когда я наконец вернусь, а затем вызвать, когда ей вздумается, то она ошибается. Я больше не бедный французик, без роду и племени, свалившийся сюда холодной ночью 1917 года. Да, это она вылепила меня и обтесала, признаю.
Но я не ее Пиноккио. Я не ее марионетка. Пусть теперь сама дожидается. Я ухожу из дома. Точно как Пиноккио — я понял это только теперь.
У меня не было конкретного плана. Возможно, я вернусь через месяц, а может, через два, и мы начнем все на равных, раз мы оба нанесли обиду, раз мы оба попрали нашу дружбу.
Я уехал, не зная, что возвращение займет больше пяти лет. Или, точнее, ведь дата моего возвращения выбиралась совсем не случайно, — тысяча девятьсот девяносто один день и семнадцать часов.
Где бы я ни жил — кроме этого монастыря, где я угасаю, и, конечно, Пьетра-д’Альба, — мне непременно хотелось отсрочить рассвет. Отодвинуть день, который скажет, что Виола не со мной, укрылась в привычном месте. Я всегда пил не ради удовольствия. Но и без отвращения, как все матросы, дрейфовавшие со мной в те ночи, шатаясь с палубы на палубу, люди-светлячки, горевшие все ярче с неизбежным приближением утреннего кораблекрушения.
