Он заковылял к самодельному умывальнику, который представлял собой таз и над ним — шланг, убегавший в жухлую траву. Он не видел меня. Он ополоснул лицо, пофыркал, потянулся, зевнул, потом стал смотреть куда-то за горизонт.
— Значит, пришел, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Карлик, который не карлик.
— Вы меня помните? Мы виделись год назад!
— Год назад? Да мы встречались и после. Ты же проболтал со мной целый вечер месяц назад, в притоне на берегу Арно, где пел тот высоченный парень. Не вспоминаешь?
— Нет.
— Еще бы. Ты столько в себя влил…
Волоча за собой чемодан и сильно смирив гонор, я тоже сунул голову в таз и поморщился. Все болело.
— А хорошо тебя уделали, надо же. Неужели скульптура может довести до такого? Или женщина?
— Обе сразу, — ответил я, подумав.
— Если пришел, значит, ищешь работу?
— Если дадите. Но не хочу участвовать в вашем унизительном шоу.
— Надо же. А что же вы нашли в нем унизительного, сударь мой?
— Что смеются над… над этим, — сказал я, указывая на нас.
— Ага, но главное — смеяться над собой первым, и тогда над тобой точно не посмеется никто другой, или он будет выглядеть полным идиотом.
— Философия пьяницы.
Он рассмеялся. У него на лице лежали отметины вековых обид и притеснений, жары и стужи, да и не слишком праведной жизни, хотя ему было лет пятьдесят. А вот смеялся он молодо и свежо, как будто смех прорывался из какого-то невидимого неиссякаемого источника радости.
— Кто бы говорил! Ты же выдыхаешь чистый спирт! Я прямо боюсь закурить.
Взлетим на воздух.
— Ладно, есть у вас работа или нет? Буду делать что угодно.
— «Как низко пал ты, гордый дух»… Вечером будешь работать в спектакле «Сотворение мира», в сцене битвы людей с динозаврами, а днем убирать, и вообще будешь на подхвате. Взамен будешь спать в конюшне, получать кормежку и восемьдесят лир в месяц плюс чаевые, если народ оценит. По рукам?
Я пожал ему руку. Он взял меня двумя пальцами за подбородок и повернул лицом к солнцу, которое наконец-то осветило стену соседней скупки металлолома.
Правый глаз уже затягивался, на зубах ощущался какой-то вязкий железный привкус."
"— Сара все тебе уладит в лучшем виде, — сказал Бидзаро, указывая на второй вагончик. — Только подожди, пока проснется. А то будет сердитая.
Так я попал в цирк Бидзаро. О чем, по счастью, не удалось проведать никому из тех, кто впоследствии мной интересовался или хотел мне навредить.
