Ей нравилось представлять, что в гостиной стоит клетка, которую мы сможем иногда открывать, и канарейка будет летать по комнате.
– И как бы ты её назвала? – спросил я как-то.
– Не знаю, – вдруг загрустила мама, – жить в клетке сложно. Со всех сторон птицу сковывают прутья. Но позволь ей вылететь, и она будет радоваться и любить тебя ещё больше. Я бы назвала канарейку Килли.
– Это от Киллиана?
Она посмотрела на меня долгим грустным взглядом и кивнула. Я подумал, что за этим именем прячется что-то очень печальное.
Она прослезилась, а я поспешил за салфетками.
– Спасибо, – поблагодарила она, когда я протянул ей парочку. – Прости. В последнее время я чересчур эмоционально ко всему отношусь.
Через полгода её не стало.
Конечно, я назвал канарейку Килли и даже не стал уточнять, какого птица пола.
После семейного ужина я поднялся к себе в комнату. За столом спиной ко мне сидел Скэриэл и рассматривал птицу в клетке. Та забилась на самую высокую жёрдочку, словно это могло спасти её от любопытного полукровки.
– Она классная, только почему-то не поёт, – тихо произнёс Лоу, когда повернулся ко мне. Сегодня он был одет в чёрную водолазку с высоким горлом и тёмные потёртые джинсы.
– Отец её только сегодня привёз, наверное, стресс, вот и не поёт. Ей надо дать время, чтобы свыкнуться.
– И как зовут нашего мистера птичку? – спросил Лоу, поворачиваясь обратно к клетке.
Я забрался с ногами на кровать. До моего прихода Скэриэл сидел в темноте, и я тоже не стал включать свет.
– Его зовут Килли, – ответил я, уставившись на канарейку.
– Мама так хотела.
– Понятно, – протянул Скэр. – Твой отец что-нибудь сказал про Оскара?"
"– Гедеон ему соврал, но я не знаю зачем. – Я пожал плечами, но Лоу на меня не смотрел. Он наблюдал за птицей.
– Что именно он сказал?
– Без понятия. Останешься сегодня?
– Нет. Эдвард приезжает ночью. Я занёс тебе Тургенева.
На улице стемнело, и включились фонари. Свет из окна падал на клетку и на Скэриэла. Тень от медных прутьев ложилась на его лицо, словно он был за решёткой.
Мне не понравилось это видение; я улёгся на кровать и прикрыл глаза.
– И как тебе?
– Не думаешь, что жизнь крестьян в восемнадцатом веке похожа на жизнь низших в Октавии сейчас? – Голос Скэриэла прозвучал буднично, но я понимал, что он долго думал над этим. – Даже в нашей столице ничего не поменялось.
– Да, я согласен.
– Вы проходили историю России в лицее? – Скэриэл повернулся в мою сторону.
– Не углублённо. Но у нас любят русскую литературу.
