Меня всю жизнь учили, что грустить – это чуть ли не восьмой смертный грех. Что всегда можно и нужно высказать, что на душе, плотно поужинать и лечь спать, а поутру все само по себе пройдет. Я поднимаю руку, чтобы обнять его со спины, но так и не решаюсь: сейчас в нашу семейную философию даже я не верю. Вряд ли утром Лера – или как там ее – позвонит и скажет, что ребенок выздоровел и она спешит на работу. И так со всем остальным.
Моя рука зависает в воздухе, а Аполлонов резко оборачивается, и я чувствую запах сигарет.
– Не стóит, – звучит вместе с раскатом грома, отчего я вздрагиваю.
Моя рука опускается, я хмурюсь, а потемневший взгляд Андрея Григорьевича освещает молния.
– Не стоит мешать рабочие отношения с личными, – говорит он, и я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать: «И вы туда же?»
Это все моя семья со своими фантазиями. Как только Андрей Григорьевич уйдет, нам предстоит серьезный разговор. Ух!
– У меня большие планы на ваш талант, Анна, – произносит он чуть тише, чем вел до этого разговор.
Вот-вот ливанет, а мне плевать – у меня тут мечты сбываются. Я готова кричать от счастья! Жалко, Аполлонов сидит как в воду опущенный, а не ликует вместе со мной.
– На мой талант… эм-м, архитектора? – на всякий случай уточняю я. Не могу же я взять и по щелчку стать адекватной рядом с ним? Вдруг я не так поняла? Вдруг речь о таланте варить кофе? Или убираться в подсобке. Или перевоспитывать таких, как Голицын.
– Да, на ваш талант архитектора, – отвечают мне, и моя самооценка растет, как тесто на дрожжах.
Но дождь усиливается и начинает бить мелкими истеричными каплями. Андрей Григорьевич встает, помогает подняться и позволяет использовать себя в качестве опоры, чтобы быстрее доковылять до навеса. Молча, потому что слова после всего лишние тут.
– Явились не запылились, – слышу я ворчание деда.
– Дай ты молодым вдвоем побыть. – Тетя Таня не забывает громко цокнуть в конце.
– Ага, побудут вдвоем, а потом в подоле принесет, – ругается бабуля.
Странно, ей же нравились золотые кудри, нет?
– По себе судите, Зоя Витальевна? – басит отец.
– Мне пора, – говорит Андрей Григорьевич мне на ухо, а затем громко прощается со всеми и трижды жмет руку дяде, потому что тот не хочет его отпускать, пока он не согласится как-нибудь порыбачить на лодках.
И когда я назло всем уговорам не напрягать ногу провожаю Аполлонова к воротам и он оборачивается ко мне, мое сердце внезапно пропускает удар. Мне становится страшно.
