– В общем, они выставляются, помните, может, ну… в июне вроде было…
– Я помню. Конечно, я знаю ваших родителей, – терпеливо произносит Аполлонов, намекая сдвинуться с мертвой точки и рассказать уже в чем дело.
– Так вот. Они познакомились в университете, папа был маминым преподавателем.
Я чувствую, что заливаюсь краской по второму кругу. Мне становится неудобно рассказывать такие подробности о своих родителях, потому что звучит это так, будто я провожу параллель. Но нет! Еще и тетя Таня пристально пялится на нас, пока слушает голосовые от кого-то (интересно, от кого же?).
Даже дедушка уже недобро щурит глаза. Кажется, еще две стопки, и он начнет серьезный «мужской» разговор. С женихом. О его намерениях.
– У нас ничего не было, пока я не доучилась, – встревает мама, которая давно подслушивает наш разговор. – Целый год твой отец просто провожал меня до дома и дарил розы.
– Це-е-елый год, – нараспев повторяет папа. – Не совершайте моих ошибок.
Что?
Папа подмигивает не то мне, не то Аполлонову, а затем смеется, позабыв о приличиях.
Странные они у меня. Художники, которые любят обсуждать технику нанесения густых слоев краски на картинах Рембрандта или особенности архитектуры романского стиля, запивая все это выкопанной из дедулиного сада вишневой наливкой. И все же я люблю свою семью. Такой, какая она есть. Но ее не обязан любить мой преподаватель и наставник. Интересно, он может считаться моим наставником?
Мне страшно представить, как после всех событий бурного вечера смотреть Андрею Григорьевичу в глаза.
Но он будто и не против быть здесь – улыбается, вежливо отвечает всем и уминает за обе щеки бабушкину стряпню. Да, у меня очень настойчивые родственники, но ведь никто не держит его тут в заложниках. Если все было бы плохо, он бы ушел, да?
Нужно оставаться взрослым человеком и не накручивать себя, кто и что подумает.
В очередной раз украдкой посмотрев в его сторону, я вдруг натыкаюсь на пристальный взгляд. Аполлонов смотрит на меня с интересом, как на сложный чертеж, и от этого пробирает до костей.
Не то чтобы от его взгляда неуютно. Скорее я просто не знаю, как это расценивать.
К счастью, Андрею Григорьевичу звонят, и он опускает глаза на телефон.
– Я отойду на минуту, – говорит он негромко, чтобы услышала только я.
Но отвлекаются почему-то все. Бросаются его провожать, подсказывают, куда пойти, чтобы никто не мешал, и тут же уточняют, не случилось ли чего. А я наблюдаю за ним с удивлением.
