Его брови быстро ползут вверх.
– Вау! – Он поджимает губы, а потом к уголку рта прижимается кончик его языка. Не могу смотреть, как он на это смотрит. Лицо девушки, склонившейся над блокнотом, не разглядеть, но модель очевидна.
– Пожалуйста, отдай, – прошу, и на последнем слоге голос совсем пропадает.
Голицын же, услышав дрожь в моем гневном шепоте, наконец переводит на меня взгляд, и его лицо становится похожим на жалостливую гримасу.
– Ну что? Блин, так не интересно, ты будто сейчас заревешь. Ненавижу целоваться с рыдающими бабами.
Давай, Санта-Анна, соображай, что мне за это будет.
– Ты такой мерзавец!
– Это да. А ты скажи мне, наш Иванушка уже…
– Какой еще Иванушка?
– Ну препод наш. Что он? Уже приблизился к тому самому? – Голицын скалится как шакал и ужасно бесит. – Это ты себя или… он тебя?
– Голицын! Закрой рот, умоляю! – жмурюсь, чтобы не видеть его самодовольного лица.
– А что такое? Малышка, ты запала не на того парня. – Он тянет слова как жвачку, а затем пристально смотрит мне в глаза, и я не могу понять, откуда взялись эти безумные смешинки.
Псих. Самый настоящий.
– Не западала я ни на кого! – кричу я.
– Ну-ну… Эй, да не обижайся ты. Я, может, помочь хочу!
Я смотрю ему в глаза и понимаю, что его броню никак не пробьешь. Он просто идиот и вор – украл мои рисунки и радуется. А еще шантажист. С такими лучше вообще дел не иметь, потому что будет только хуже.
Эта мысль отрезвляет в одну секунду. Мы ведь не дети, чтобы я скакала будто за отобранной игрушкой?
– Пошел к черту! – шиплю я, хватая сумку с кресла.
– Эй, ты Иванушку забыла!
– В задницу его себе засунь, – тихо ругаюсь я, а затем как можно скорее мчусь к выходу.
Голицын придурок. И все это мне точно аукнется. Лишь бы Андрей Григорьевич не увидел моего шедевра.
Глава 4
Андрей Григорьевич сидит, откинувшись на спинку стула, пьет кофе из модного бумажного стаканчика, шарится в ноутбуке, а все девочки в аудитории просто стекают под парты. И их можно понять.
У Аполлонова длинные тонкие пальцы, и, когда он держит карандаш, они так умело скользят по бумаге, что не оставляют лишних линий. Расставив локти, будто хирург перед началом операции, он высматривает, что бы такое подправить, мнет клячку[4], но это гипнотизирует и завораживает. Мы архитекторы, а не художники, нам не нужны клячки и карандаши на выпускных курсах, но Аполлонов всюду таскается с ними. Над ним посмеиваются так же, как и надо мной.
