Глазунов на меня смотрит, и сердце притормаживает. Он красивый и горячий. Я от его поцелуев как будто впадаю в блудный в дурман.
Он меня уже дважды спас. И это подкупает. Ведь немыслимо — закрыть кого-то собственным телом, практически отдать другому свою жизнь. И даже кажется, что я для него что-то значу, а потом он выгоняет, исчезает, бросает, и всё начинается сначала, и внутри одна только боль. А теперь ещё открытый секс с другой. Нет, я никогда этого не прощу и не приму. А от мысли, что он так же целовал её там, как меня, хочется бежать к унитазу.
Ненавижу себя, его, нас. Уснуть в поезде так и не получается, всю ночь рыдаю как ненормальная. Бандюганов не боялась, шла вперёд, к великой миссии, а тут раскисла.
Я вообще считала себя хладнокровной, а тут увидела, как медсестра его обнимает, и плотину прорвало. Чуть не сдохла, пока вагон туда-сюда качало. Из-за сестры-то, конечно, плакала, а вот из-за мужиков — никогда. Я мечтала, чтобы он пришёл к нам в купе, приревновал, сделал хоть что-нибудь. Ведь мы с Антоном тоже наедине, мало ли что.
Но Глазунов, по всей видимости, был слишком занят своей медсестрой.
Но вот опять щемит в груди.
Бельский мне нравится, он правильный и благородный мужчина, не то что Глазунов. Но по какой-то невероятной тупости, сердце рядом с ним не ёкает, а вот на этого кобеля, которого совсем ничего во мне не интересует, кроме девственной плевы, отчего-то отзывается. И, когда я надеваю свою маску прожжённой стервы, он начинает за мной бегать. Нервничает. А обычная, простая, слабая Лена ему не нужна.
Настоящая Воронцова его даже не заводит. От этого тошно и хочется удавиться.
Глазунов бабник и мудак, и ничто этого не исправит. Подвернулся случай, и он тут же трахнул эту Инну. Конечно же, да. Зачем же ещё он закрыл их купе изнутри, если не для этого?
Всё поломал и испортил. И даже все планы с Поповым изгадил. Раньше было проще, а теперь притворяться совсем невозможно. Когда Коля в гостиницу примчался и полез ко мне с поцелуями, от его слюнявого рта просто затошнило.
И если раньше я могла терпеть, то после губ Глазунова от Колиных в желудке начались настоящие рвотные позывы.
Моя бы воля, я бы сбежала. Не хочу больше ни Попова, ни Глазунова. Смотрю куда-то наверх. Прости, сестрёнка, но мои возможности исчерпаны. Я плачу, стараюсь, переживаю, но, честно говоря, уже и не надеюсь, что ты жива. Как же хочется вернуться к дяде на ферму и, зарывшись там в самый дальний угол, просто вычеркнуть из памяти всё, что было.
