Иногда он приходил к нам обедать, чтобы составить мне компанию. Обычно в такое время Каан уходил, не глядя на меня и разговаривая с Али лишь резкими обрывками на их языке.
— Каан и Теоман братья? — осторожно спрашивала я у Али в очередной наш совместный обед, видя, как он лишь пожал плечами, отводя глаза, как мне казалось немного виновато:
— Думаю, тебе нужно спросить об этом у них самих.
Я лишь закивала в ответ, отчетливо понимания, что это из разряда «миссия невыполнима», потому что Каан просто не разговаривал со мной, а Хан на все вопросы отвечал расплывчато и загадочно.
Спустя две недели мне было страшно прощаться с моим единственным другом в этой странной истории, где было сотня вопросов и ни одного точного ответа, когда Каан снизошел до того, чтобы сообщить мне, что время пришло, и сегодня мы уезжаем из больницы.
— Меня выписывают?
Каан ничего не ответил, поставив на пол несколько пакетов с какими-то фирменными значками, и как всегда недовольно сверкнув глазами:
— Десять минут на сборы и чтобы была готова.
Я подожду за дверью. И не забывай, что отныне ты Лейла, а не Аля! Нет больше девчонки с косичкой, есть молодая девушка — гордая, смелая и сильная, которую не сломила даже смерть ее родителей.
Я вздрогнула, когда дверь за Кааном с хлопком закрылась, оставляя меня в зловещей тишине.
Ну вот и началась эта самая устрашающая новая жизнь, в которой я брела, словно в плотном тумане, не зная, что будет после каждого моего нового шага…и пусть она была белая. Этот цвет меня не радовал, заставляя содрогаться и холодеть.
В пакетах были красивые, элегантные и явно очень дорогие вещи — черное зауженное платье, скромное, но при этом очень стильное, из мягкой ткани. Черные туфли-лодочки на классической тонкой шпильке, даже темные очки и легкий кружевной, тончайший шарфик, который я одела на голову, как символ траура, собрав волосы на затылке.
Все еще было больно ходить, но я вышла твердой походкой с поднятой головой, встретившись с оценивающим взглядом насыщенно шоколадных глаз Каана, который терпеливо ожидал меня в коридоре, прислонившись к стене и опираясь стройной мускулистой рукой об изящную трость, с которой стал ходить некоторое время назад, пока его нога полностью не зажила.
Молча, он протянул мне свою руку, предупреждающе полыхнув своим колким, злобным взглядом, когда я осторожно и напряженно взяла его под руку, едва касаясь ткани его темного костюма, шагая рядом, и не обращая внимания на взгляды, провожающие нас.
