Если в нее закинуть перину, пару одеял и подушек, то продержусь до весны. В Турции уж точно не будет таких холодов, как в Польше.
Служанка приготовила в жарко натопленной кухне, расположенной на первом этаже, бадью метра полтора в диаметре и сантиметров семьдесят в высоту. Это бабушка ванной. В нее залили теплую воду. Рядом с бадьей Тегак поставил скамейку, на которой разложил мыло с приятным розовым ароматом, купленное мною в Константинополе у сирийского купца, хозяйское холщовое полотенце и смену чистого шелкового белья.
В бадье, конечно, не поплескаешься, но, если скрючиться и погрузиться по шею, испытаешь легкое блаженство. После того, как я, чистый и разомлевший, ушел на второй этаж в спальню, служанка долила в бадью горячей воды и помогла помыться Ясмин. Затем в этой воде будет плескаться Тегак, следом — конные лучники, кто из них пожелает, а таких будет не много, и последними — слуги. Рациональность и экономия пока преобладают над гигиеной.
Слабый солнечный свет едва просачивался через задернутую штору, благодаря чему в спальне был умиротворяющий полумрак.
Или это я разомлел от теплой воды. Я лежал под толстым одеялом, которым этой ночью укрывалась турецкая пара, вдыхал горьковатый запах, который исходил от матраца, набитого сеном, и пытался не думать о Ясмин, дожидаясь, когда она наплескается и решится стать женщиной. Ей будет все внове, все интересно. Не знаю, как в эту эпоху воспитывают мусульманских девочек, но при той скученности и простоте нравов, в которых живут сейчас люди, она теоретически должна знать многое и многого хотеть.
Ясмин бесшумно зашла в спальню в розовой шелковой рубахе, которую нашла среди трофеев. Обычно розовый цвет делает женщину глупее, поэтому и надевают розовое, когда хотят понравиться. Волосы были распущены и сухи, на щеках алый румянец то ли от купания, то ли от смущения. Девушка остановилась возле кровати, опустив голову и сжав пальцы в кулачки.
— Ты красивая, — похвалил я. — Снимай рубаху и ложись.
Может быть, она ждала чего-то большего, но мне так припекло с голодухи, что язык к небу присох.
Сиськи у нее были маленькие и острые, напоминали конусы с черными колпачками сосков на вершинах. Пах выбрит, отчего казался припорошенным пеплом. Наверное, служанка помогла. Поэтому и возились так долго. Я приласкал ее хрупкое тело, пахнущее розовым мылом и скованное тревожным ожиданием, пока оно не расслабилось, а потом наполнилось желанием. Когда входил в нее, узкую и упругую, неподатливую, тихо пискнула.
